Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

доктор хотел подкупить кого-то, или он сошел с ума. Хотя это выглядело абсурдом, вторая гипотеза казалась Курту Францу более вероятной, чем первая. Как можно объяснить такую внезапную слепоту со стороны Исполнителей? Предположив идею подкупа, объективный исследователь должен был, по крайней мере, предположить возможность приобретения оружия. Лялька, однако, предпочел мысль, что доктор сошел с ума, что это было извечной еврейской страстью к золоту. Эта ошибка в суждениях, этот недостаток в понимании склада ума жертвы, могут показаться странными. На самом же деле это был неизбежный вывод из тех ограблений и присвоений, которые лежат в политике уничтожения. Антисемиты считали евреев низшими существами, чья трусость может равняться только их любви к деньгам. Лялька, этот мастер среди Исполнителей, ошибался, но причины его ошибок те же самые, что и причины успехов его коллег в Вильнюсе или где угодно. Это была абсолютная уверенность в неполноценности евреев, которая давала Исполнителям не только возможность достигать успеха, но и ставить политику уничтожения на первое место.　

Даже придя к каким-то предположениям, Лялька не удосужился проверить их. Он торопил помощников, заставляя их вернуть доктора к жизни. Здесь в нем говорило упрямство тирана, который не мог допустить факта, что кто-то мог ему сопротивляться. Смерть узников была в его власти. Он раздавал ее с такой щедростью, что верил, будто только он был ее хозяином. И эта неподвижность трупа была для него непереносимым личным оскорблением, преступлением высшей степени.　

Он велел повесить тело доктора Хоронжицкого до вечера, не желая признавать свое поражение. Когда подошло время переклички, в последнем жесте злобы и бессилия, чтобы показать, что он остается хозяином, он протащил тело перед узниками, привязал его к столбу для наказаний и приказал охраннику дать пятьдесят плетей. В этот момент заключенные подумали, что он сошел с ума.　

Члены Комитета, которые с утра были готовы к смерти, начали вновь обретать надежду. Возможно, в конце концов, организация могла быть спасена.　

Но Кива, будучи настоящим профессиональным тюремщиком, знал, как проводить расследования. Лялькины предположения о сумасшествии доктора не показались ему убедительными. Он был уверен, что золото для чего-то предназначалось. Вероятно, чтобы подкупить украинца. Но с какой целью? Он допросил обоих помощников, но поскольку у него не было доказательств, и ему не разрешили пытать их, он ничего не добился. Тогда он решил продолжить расследование с другого конца, с происхождения золота. Размер суммы, круглое число и тот факт, что все оно было в долларах, заставляли предполагать, что оно могло быть собрано только голд-юден. Для того чтобы заставить их признаться, у Кивы был план.　

Когда «наказание» было закончено, он отвел всех голд-юден в сторону и сказал им, что перед смертью Хоронжицкий признался, что это они дали ему это золото. Он пообещал награду любому, кто наведет его на след «воров». У Александера были большие сложности в сборе денег и все голд-юден были в какой-то степени в курсе дела, потому что они или помогали собирать деньги, или видели это, или слышали об этом. Был определенный риск, что кто-нибудь из них мог не выдержать пыток. Александер сознавал опасность, когда он увидел, как Кива вывел восемь человек из рядов. Он предусмотрительно достал из кармана ампулу с ядом. Все голд-юден знали его, а он знал Галевского.　

Кива сам повел первого в «госпиталь», где он вошел в раж. Подведя его к краю рва, он предложил ему выбор: ров или яма. Первый без колебаний выбрал ров. Он упал с ужасным криком, который был отчетливо слышен на аппель-плаце. Все заключенные, собранные там, поняли и смотрели на семерых других, которые ждали, не двигаясь. Второй сделал тот же выбор, потом третий. Потом увели оставшихся пятерых. Когда прозвучали их пять страшных криков, Александер осознал, что он никогда не переживет Треблинку, потому что он никогда не сможет забыть крики этих людей, которые умерли за него, за восстание. Этих людей, которых он мог спасти ценой собственной жизни. Ему нужно было только сказать: «Это был я!», а потом сразу же принять яд. Но он должен был довести до конца доверенное ему дело. Он перестал принадлежать себе с тех пор, как восстание вернуло ему стимул к жизни. Но если Александер еще имел стимул, чтобы бороться, то стимул к тому, чтобы пережить победу, он потерял. Он пришел к такому же выводу, как и Галевский: в другом мире для него не было больше места.　

Комитет собрался в тот же вечер. Все молчали. Не осмеливаясь произнести это вслух, каждый понимал, что смерть Хоронжицкого была результатом не только случайности, что ее можно было бы избежать, если бы они приняли большие предосторожности. Настойчивость доктора в запрещении побегов приобрела теперь трагический смысл. Именно в попытке бороться с ними Лялька почти раскрыл восстание. Тайна была спасена, но Хоронжицкий погиб.　

Галевский не мог забыть требование Хоронжицкого запретить побеги. Он чувствовал личную ответственность за смерть первых девяти жертв и за первую неудачу. Во время агонии голд-юден он хотел сдаться сам, но это же чувство ответственности за движение не дало ему это сделать. Теперь он сомневался, хватит ли у него сил пройти через все. Эти долгие месяцы борьбы истощили его и этот провал как раз тогда, когда он считал, что они уже достигли цели, поколебал его решимость.　

— Нам следует запретить побеги, как он просил нас об этом, — медленно сказал Монек.　

Это был не упрек, а только логическое заключение, вытекающее из этого события, но Галевский, психологически потрясенный, потерял над собой контроль.　

— Простите меня! — запинаясь сказал он и заплакал.　

В ночь своего первого сражения Комитет потерял восемь человек и одного члена — своего лидера.

Глава XVI

Заговорщики медленно оправлялись от своей первой неудачи, когда разразилась эпидемия тифа.　

Была зима, и температура не поднимался выше нуля. Количество эшелонов, являвшихся важным источником питания, сокращалось. И, наконец, Исполнители еще сильнее ужесточили дисциплину после случая с Хоронжицким. Евреи осуждали эту попытку. Только Адольф не терял своей веры и делал все, что мог, чтобы поддержать дух своих боевых групп. Но все чувствовали, что восстание отодвинулось на срок, который нельзя было даже определить. Это было не отчаяние — то, что они ощущали, а вид летаргии, со страшной пустотой в сердце, с нескончаемой континентальной зимой, под ударами кнутов, с постоянным чувством голода, в этом мире смерти, во власти неумолимой машины, которая уничтожала людей с устрашающей регулярностью.　

Новость об эпидемии распространилась мгновенно. За одну