Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

узники больше не осмеливались мечтать о побеге. Выбор был чисто теоретический, Лялька сделал его в первый же день: он решил принять все необходимые меры, чтобы сделать лагерь герметичным.　

Это было на следующий день после того, как доктор Хоронжицкий сказал Галевскому, что ему удалось, наконец, напасть на такого украинца, который согласился достать оружие.　

Комитет собрался сразу же.

Глава XV

Хоф-юден почувствовали важность этой встречи и в бараках никто не разговаривал. Все лежали на своих койках с открытыми глазами, глядя поверх деревянных стен, за лагерь, даже за само время, глядя в одну точку, где все воспоминания сглаживались, в точку выше жизни и смерти, выше собственной личности. Это была точка, где контуры смещались, последовательно образуя очертания дома, праздника, лица, зимнего дня, солнца. Евреи смотрели на надежду — надежда жить, надежда умереть, надежда уйти — все это было забытым. Какая могла быть надежда у этих уже мертвых людей? Для них все стало абсурдным с того дня, когда их привезли в Треблинку. И еще — это стало совершенно нормальным: однажды приехали грузовики. Людей вытаскивали из домов, которые были домами их родителей и дедов. Они хорошо знали их, эти дома, каждый их уголок и каждую трещину, они тысячи раз проходили через их порог. Теперь они прошли через него в последний раз, но они не знали этого и обратили на это внимания не больше, чем обычно. На деревенской улице ожидал ряд грузовиков. Улица была пустынной и двери домов закрыты. Забирали евреев и это никого не беспокоило. Когда наступала ночь, они перестали узнавать дорогу. И, несомненно, именно в этот момент они перестали принадлежать миру. Они исчезли. Мертвые или живые, они были уже в другом мире — мире, который был похож на настоящий, но в котором все ценности были перевернуты, где смерть заняла место жизни.　

Построенный, организованный, разбитый на классы, упорядоченный наподобие внешнего мира, мир Треблинки становился его отрицанием, тенью, отражением, проекцией. «Я был на краю колодца, — говорит уцелевший, — где небо было на дне».　

В самом темном углу барака четыре человека слушали пятого.　

— Что любопытно, — говорил Хоронжицкий. — Вначале украинец не стал доверять мне! Да, в каком-то смысле он испугался меня. Он, должно быть, подумал, что я «овечка». Каждый раз, когда я подходил к нему, я видел, как его лицо замыкалось, как будто он чего-то боялся. Но, наконец, мы начали болтать, и мало-помалу я стал понимать, что он не подходит для работы убийцы. Он, конечно, антисемит, но он не понимает, почему немцы убивают евреев. В его глазах мы часть мирового баланса злых сил. Однажды он сказал мне: «Это выглядит, как если бы кто-то захотел засыпать долины, потому что не любит горы». Я не понял, что он имеет в виду. «И что?» — спросил я его. «Но тогда не стало бы больше гор».　

На другой день, когда мы стали более близки, он объяснил, что по его мнению, дело идет к концу. Это как старая пасхальная притча, где бык выпил воду, которой заливали огонь, который сжег палку, которой били кошку, которая… Ну, вы знаете. Так вот, по его мнению, а я думаю, что он прав, когда мы закончим помогать им убивать евреев, украинцы убьют оставшихся евреев, потом украинцев убьют лагерные эсэсовцы, а те, в свою очередь будут убиты суперэсэсовцами. Так, чтобы не осталось ни одного свидетеля.　

— А тела? — вдруг спросил Галевский.　

— Я спросил его об этом. Он ответил, что их сожгут и никто никогда не найдет их.　

Курлянд вскинулся, как будто хотел что-то сказать. Все повернулись к нему.　

— Вы знаете, сколько тел уже есть? — спросил он. Никто не знал.　

— По моим подсчетам, уже более пятисот тысяч. Нельзя избавиться от пятисот тысяч тел так, чтобы их невозможно было обнаружить.　

Цифра потрясла каждого.　

— Это невозможно, — прошептал Зальцберг. — Пятьсот тысяч там, на таком маленьком участке земли. Это ужасно.　

— Это могила всего еврейского народа, — сказал Курлянд.

Все замолчали, как бы склоняя головы перед памятью мертвых. Галевский был первым, кто вышел из болезненного оцепенения.　

— Мы должны любой ценой добиться успеха, — сказал он медленно. Затем, повернувшись к Хоронжицкому, попросил его продолжать.　

И когда украинец высказал мне свои мысли о конце лагеря, я решил бросить свои карты на стол. Я сказал ему, что в Треблинке готовится восстание. Он удивился больше, чем если бы узнал, что умер Гитлер. Сквозь удивление, которое можно было прочесть на его лице, сверкало восхищение. Но он сразу же ответил, что у нас нет никаких шансов, что это безумие и что он не хотел бы быть вовлеченным в это дело. Его удивление открывало путь страху и в первый момент я испугался, что он побежит к немцам и все им расскажет. Я думаю, что украинцы боятся их больше, чем мы. Было бесполезно говорить ему о деньгах. Он так испугался, что все золото мира не заставило бы его изменить свое мнение.　

— Я решил попытаться убедить его, что у нас хорошие шансы на успех. Я рассказал ему об Адольфе и его ударных группах. Я описал решимость всех заключенных. Я изобрел совершенный план. Я говорил так убедительно, как будто для меня не существовало сомнений в исходе. Когда я увидел, что он начал слушать с интересом, я вдруг сказал, что так или иначе у нас есть другие пути, чтобы достать оружие, и если он отказывается, тем хуже для него. Не только потому, что он не получит денег, но и потому, что он рискует быть убитым во время восстания, а так он мог бы оказаться под нашей защитой. Даже если бы я был самим дьяволом, бедняга не посмотрел бы на меня иначе. На его глазах раб превратился в хозяина, великого распорядителя жизни и смерти. Я, бедный еврей, собирался решать, кому погибнуть, а кому уцелеть. Зная, что в его глазах моя жизнь не имеет ни малейшей ценности, я наслаждался угрозой лишить его моей защиты. Это было так невообразимо, что он задрожал. Вы знаете, антисемиты приписывают нам волшебные силы. 　

— Ах, если бы вы были правы! — перебил Галевский.　

— Кто знает? — сказал Монек. — Если мы победим, это будет настоящее чудо. Все замолчали, чтобы дать Хоронжицкому закончить свой рассказ.　

— Поскольку он никогда не понимал, как евреи разрешают убивать себя, украинец полностью готов был поверить, не вдаваясь в подробности, что евреи собираются из жертв стать мстителями. Оставалось только договориться о цене.