Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Было построено десять новых газовых камер, чтобы удовлетворить все возрастающую потребность в уничтожении, доведя общее число камер до тринадцати. При старательном заполнении в одну камеру удавалось завести около двухсот евреев, что теоретически давало максимальную цифру — две тысячи шестьсот евреев каждые полчаса. Конечно, цифра была теоретической, она говорила о возможности. Действительные цифры были намного ниже, поскольку организация была далека от совершенства. Подготовка евреев, которая и так длилась слишком долго, затягивалась еще больше новым требованием отрезать волосы у женщин. Так что не техническое оснащение лагеря определяло его производительность, а организация работы.　

Лялька принялся решать проблему в корне. Эшелоны из шестидесяти вагонов останавливались в нескольких сотнях метров от Треблинки, где их разделяли на три части по двадцать вагонов в каждой. Конечно, было проще отправить весь эшелон в лагерь, но платформа была недостаточно длинной, и если бы все шесть тысяч депортированных (все сто процентов) одновременно вышли из вагонов, это могло вызвать суматоху, беспорядки, нежелательные инциденты. По этой причине Исполнители не считали необходимым удлинять платформу, хотя это не доставило бы особых трудностей, и предпочитали систему последовательной разгрузки. При такой системе не возникало толпы, но значительно снижалась производительность, каждая плохо организованная выгрузка приводила к неприятным сценам — неопределенности и суматохе среди депортируемых, которые не знали, куда их привезли, и которых иногда охватывала паника.

Так что первой проблемой было сохранить им хотя бы минимум надежды. У Ляльки было много недостатков, но его нельзя было обвинить в отсутствии творческого воображения. После нескольких дней наблюдения его осенила идея о переделке платформы, куда прибывали заключенные, в подобие железнодорожной станции. На уровне вагонных дверей сделали настил, придававший видимость железнодорожной платформы и облегчавший выход из вагонов. Платформу огородили рядом бараков, в которых были сложены штабелями тюки, приготовленные к отправке. Эти бараки, которые открывались на сортировочную площадь, образовывали вдоль платформы длинную деревянную стену. На ней Лялька велел сделать имитацию окон и дверей, окрашенных в приятные цвета. Окна были украшены веселенькими занавесками и обрамлены зелеными портьерами, но это было такой же фальшью, как и все остальное. На каждой двери было свое наименование, выполненное по трафарету на уровне глаз: «Начальник станции», «Туалет», «Лазарет» (на этой двери был нарисован красный крест). Лялькина забота о деталях была настолько серьезной, что он заставил своих людей нарисовать две двери, ведущие в залы ожидания первого и второго класса. Билетное окно, на котором висела табличка «Закрыто», было маленьким шедевром, так как имело выступ для создания кажущейся перспективы и тщательно нарисованную решетку. Рядом с билетным окном большое расписание объявляло об отправлении поездов на Варшаву, Белосток, Волковыск и т. д. Слева от бараков в колючей проволоке были установлены две калитки. Первая, которая вела в «госпиталь», имела деревянную стрелку с надписью «Волковыск». Вторая, которая вела к месту, где евреи раздевались, имела стрелку «Белосток». Лялька велел также разбить несколько цветочных клумб, которые придавали всей зоне приятный и живой вид.　

Когда все было закончено, Лялька пришел проверить. Окна выглядели более реальными, чем настоящие окна, с десяти метров было не отличить. Стрелки бросались в глаза и были успокаивающими. Цветы, которые были настоящими, придавали всему месту схожесть с уютной станцией в маленьком провинциальном городке. Все было прекрасно, и все-таки чего- то еще не хватало, небольшой детали, маленького штриха, который придал бы всему такой оттенок достоверности, который невозможно придумать. Лялька чувствовал, что он что-то пропустил, но не мог понять, что именно. Он провел все утро на платформе, и в полдень, когда шел в столовую на второй завтрак, он был озабочен, задумчив и занят этой мыслью. Вдохновение пришло за чашкой кофе.　

— Часы! — сказал он вдруг, хлопнув себя по лбу. — Конечно, это они! Станция без часов — это не станция.　

Тут же, при других немцах, которые ничего не понимали, он послал за плотниками. Он объяснил им, чего он хотел: часовой циферблат со стрелками, нарисованный на деревянном цилиндре семьдесят сантиметров диаметром и двадцать сантиметров толщиной. Когда он уже хотел отпустить их, один из плотников спросил:　

— А какое время будет в Треблинке?　

Лялька сразу не понял, а плотник переспросил:　

— Какое время должны указывать стрелки на циферблате?　

— Три часа, — сказал он.　

Унтерштурмфюрер СС Курт Франц в Треблинке остановил время.　

Надежда — это прекрасно, но дисциплина — лучше. Лялька принял множество других мер, чтобы ускорить выгрузку пассажиров смерти. Голубая команда была разделена на двадцать групп, каждая на вагон. Их работой было вежливо, но твердо вывести евреев из вагонов и подмести там пол ровно за пять минут.　

Когда все было готово, Лялька возвращался и смотрел, хорошо ли выполнено его распоряжение.　

Устное предание Треблинки сохранило память об одном эпизоде, который, без сомнения, был одним из наиболее трагических и наиболее полно раскрывающих суть этого мира лжи и смерти. Зимой 1943 года в Треблинку прибывали последние немецкие евреи, бывшие герои или кавалеры Железного Креста первой мировой войны. Даже еще больше, чем польские евреи, они отказывались понять реальность уничтожения. По этому поводу Рингельблюм заметил в своем журнале, что первые депортируемые из Варшавского гетто называли Гитлера «Unser Führer» — наш фюрер. Эта ужасная слепота продолжалась до самого порога газовых камер. Все это выглядело так, как если бы нацисты в последнем жесте благодарности хотели сделать обстоятельства их смерти отличными от других евреев. Так, наиболее заслуженные немецкие евреи привозились в Треблинку не в вагонах для скота, а в пассажирских поездах со спальными вагонами и вагонами- ресторанами. Умереть все должны были одинаково, но одних гнали на смерть как животных, а других как граждан среднего класса со всей положенной предупредительностью — такова была эта безумная система. Поезд катился долго через поля и леса, сначала по главным путям, потом по запасным. Постепенно между рельсами появлялась трава. Но никто не беспокоился. Фюрер сказал, что им предстоит освоить большие пространства на Востоке. Но поезд катился все более и более медленно, пока, громыхнув от одного конца до другого, не остановился на этой странной станции, где рельсы исчезали в куче песка. Через окна вагона пассажиры видели очаровательную маленькую станцию. Несколько эсэсовцев и украинских охранников в форме, казалось, находились здесь на службе. Пока ничего тревожного. Евреи уверенно выходили из вагонов. Но не совсем: люди из голубых команд, которые забирали их багаж пока они сходили с поезда, имели странный вид — настоящие висельники, а не носильщики. К счастью, у каждого