Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Галевский не винил его, он не доверял ему. Он не чувствовал, что имеет право обвинять его в чем-то, поскольку вся их деятельность, включая его собственную, способствовала тому же самому — смерти их народа. Но он не мог не ощущать чувства беспокойства в присутствии человека, который имел смелость смотреть в лицо своим жертвам и, вводя иглу, улыбаться и приговаривать: «Ну вот, это не больно. Вам уже лучше, да?» Весь день в своих маленьких бараках он повторял те же самые слова с той же самой улыбкой:» Ну вот, это не больно. Вам уже лучше, да?» Через несколько секунд он делал знак своим помощникам утащить тело за занавеску, закрывающую дверь. Пока тело падало в ров, Курлянд уже наклонялся над следующим пациентом.　

Поглаживая его руку, вводя иглу, он улыбался и повторял: «Ну вот…»　

— Вы неправы! сказал Хоронжицкий, видя выражение его лица. — Он очень хороший человек.　

— Я не осуждаю его, но думаю, что, несмотря на все что видел здесь, я никогда не смог бы сделать это.　

— А вы могли представить себе, будучи в Варшаве, в своей квартире, сидя в своем любимом кресле, почитывая свою любимую газету, пока дети играют на ковре в гостиной, что станете главным капо?　

Эти слова разбудили в Галевском воспоминания о счастливом прошлом и так ранили его, что от потрясения он ничего не мог сказать.　

Хоронжицкий не хотел обижать его. Заметив реакцию, он быстро добавил:　

— Простите меня. Я не имел в виду…　

Но Галевский уже пришел в себя. — Вы правы. Никто, и меньше всего я сам, не имеет права судить в таких делах. Никто не может сказать: «Я никогда не сделаю этого».　

— Именно так, — добавил Хоронжицкий. — Курлянд мог бы быть и негодяем.　

На следующий день они впервые встретились втроем.　

Больше, чем любой в Треблинке, Курлянд был свидетелем.　Он прошел через такое, что иногда доходил до состояния, когда не мог больше ощущать того горя, которое он вынес, видел или приносил сам. Он страдал не от того, что вынес или делал он лично, а от того, что он вынес или делал как еврей, от того, что вынесли или делали все евреи. Курлянд достиг небывало высокого чувства коллективности судьбы еврейского народа. И он жил этой судьбой не как личность, а как элемент невидимого целого, элемент, наделенный специальной функцией свидетеля.　

Его личная судьба была ему, в общем, безразлична. «Моя судьба, — говорил он обычно, — это только судьба одного человека. Все, что я могу чувствовать, это только человеческие эмоции. Слезы, которые я проливаю, на вкус те же самые, что и слезы других. Даже моя смерть будет смертью обычного человека. И даже если ее обстоятельства будут особенно драматическими, после нее мое тело нельзя будет отличить от тела, задавленного поездом. Это все просто, почти ординарно и не может идти в сравнение с исчезновением народа, избранного Б-гом и имеющего возраст три тысячи лет». Еще он говорил: «Б-га не беспокоит моя смерть или смерть любого другого отдельного еврея, но его беспокоит наше общее исчезновение». Он рассматривал эти события как выполнение Его воли. Потому что, если Б-г существует, — а для Курлянда он существовал — ничего не могло случиться, чего бы Он не хотел. Поскольку Б-г не деспот, все должно иметь свое объяснение. Массовое уничтожение, которое Он принес　своему народу, не могло быть беспричинным. Это должно было представлять собой ужасное предупреждение. Именно в этом пункте мысли Курлянда расходились с мыслями большинства религиозных евреев. Те в уничтожении еврейского народа видели предупреждение только одним евреям. Курлянд же видел в этом предупреждение всему миру. Б-г принес в жертву свой народ чтобы сказать миру что-то очень важное.　

К сожалению, не сохранилось ничего из того, что написал Курлянд. Очень трудно восстановить его основные мысли через воспоминания свидетелей, но совершенно определенно, что эта мессианская концепция о страданиях еврейского народа была центральной в его умозаключениях. Он стал лагерным летописцем и день за днем вел хронику выполнения воли Б-га, для того, чтобы будущие поколения могли постичь ее скрытое значение.　

Встреча с Галевским была для него событием. Курлянд был в некотором смысле мечтателем, а Галевский — человеком рациональных действий, но у них было одно общее — оба они были евреями. Вместо того чтобы противостоять, они дополняли друг друга. Возможность восстания давала Курлянду надежду, что ему удастся вынести свою хронику из Треблинки. Мистическая концепция Курлянда внесла дополнительный смысл в восстание — идею искупления.　

На этой встрече был разработан предварительный план восстания. Боевые группы следовало набирать из таких заключенных, на которых можно было положиться, и кто умел держать оружие. Они должны были напасть на немцев и украинцев, разрушить лагерное сторожевое оборудование и организовать коллективный побег заключенных. Было решено, что Адольф, которого не было на встрече, потому что он спал в большом бараке вместе с другими узниками, будет ответственным за обучение и частично за вербовку людей, из которых можно было сформировать боевые группы. План также предусматривал поиски контактов с хоф-юден, которые, благодаря своей работе на немцев, имели большую свободу действий. Проблема оружия тоже поднималась, но никакого решения не было найдено. И наконец они договорились о побегах. Для них самих этого вопроса не существовало: поскольку они должны были выполнить особую миссию, побег для них представлял бы предательство.　

— Если нам удастся когда-нибудь уйти отсюда, — сказал Галевский голосом, в котором не чувствовалось убежденности, — мы уйдем последними.　

Вслед за ним Хорожницкий тоже осудил побеги. Он считал их опасными и ненадежными.　

— Если мы решили подготовить восстание, мы должны всю нашу энергию посвятить его организации. Риск, на который вы идете ради побега, — сказал он, поворачиваясь к Галевскому, — неизмеримо больше поставленной нами цели. Вы находитесь постоянно под страхом возможности добровольного или принудительного признания этих людей. Если вас раскроют, вы лишите Комитет вашей помощи и рискуете поставить под угрозу жизни всех узников.　

— Я уже обдумал эту проблему. Я знаю, насколько это серьезно, но мы не можем отказаться помогать тем, кто хочет бежать.　

Курлянд согласился с Галевским.　

— Мы должны хвататься за любую возможность, чтобы как можно больше евреев выбралось отсюда.　

— Но не тогда, когда это будет подвергать опасности наш план. Побеги будут мешать нашей работе. Они становятся все более и более трудными и держат немцев в состоянии постоянной напряженности. Мы должны успокоить немцев,