Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

не преступниками, а хорошими евреями, иногда даже великими евреями. И теперь вдруг произошло чудо. Именно теперь, когда их падение было всеобщим, когда все, к чему прежде стремились, потеряло свою ценность, когда их человеческая природа почти покинула их, евреи, поднявшие самих себя со дна пропасти, начали медленное восхождение, остановить которое могла только смерть.　

Несколькими месяцами ранее они отвоевали свое право умирать, совершив самоубийство. Теперь же они начали борьбу за право умереть сражаясь. В эту ночь на гудящие бараки, в этом безумном мире Треблинки, снизошло чудо: чудо в состоянии богооставленности.

Глава XIII

Галевскому не нужно было ждать смерти Ланглера, чтобы прийти к мысли о восстании. Старый и больной, психологически сломленный уничтожением своей семьи и всем, через что ему пришлось пройти как еврейскому коменданту лагеря, Галевский жил теперь только ради этой цели. Вначале нереальное как акт веры, акт сумасшедшей надежды, восстание обрело в его глазах черты реального плана в то утро, когда эсэсовцы не посмели уничтожить всех евреев. Когда Лялька ударил его, он опустил глаза и подумал: «Ты большой и сильный, но ты сейчас сделал ошибку, которая будет стоить тебе очень дорого!»　

В гетто он жил теперь не вместе с остальными заключенными, а в бараках хоф-юден, где все, включая условия жизни, было более сносным. Бараки были меньше, гораздо чище и приятнее, чем те, где он жил раньше. У него была своя собственная койка и даже ящик, который служил ему тумбочкой и ночным столиком. Хоф-юден имели доступ к колодцу, где они кое-как умывались каждое утро. И поскольку они работали во вполне нормальных условиях, им более или менее удавалось сохранить опрятность. Хоф-юден приняли его очень прохладно, и у Галевского заняло немало времени установить контакт с одним из них, врачом, который лечил немцев. Его фамилия была Хоронжицкий и он был одним из наиболее известных врачей Варшавы. От своего прошлого великолепия он сохранил, кроме хороших манер, только элегантный, тщательно отглаженный костюм, который он носил под белым халатом. Галевский выбрал его потому, что тот ни с кем не разговаривал. Высокий, седовласый, с неподвижным как бы мертвым лицом, он никогда не задавал вопросов и ни к кому не обращался. В бараках он проводил долгие часы, лежа с открытыми глазами, казалось, не видя и не слыша ничего, что делалось вокруг. Было что-то возвышенное в его молчании, и это вызывало любопытство. Даже после того как они стали друзьями, доктор Хоронжицкий никогда не говорил о себе, своей семье или об обстоятельствах своего прибытия в Треблинку. Это было как если бы он начал новую жизнь, которая полностью стерла из памяти предыдущую. Галевский долго наблюдал за ним, прежде чем решился заговорить. Привилегированное положение, в котором находился доктор Хоронжицкий, в конце концов, решило дело. Он мог принести существенную пользу восстанию.　

Пока он искал способа сблизиться с Хоронжицким и наблюдал какой эгоистичной жизнью жили хоф-юден, Галевский думал, что молчание доктора было способом выразить свое неодобрение. Идя на риск раскрыть свои планы доносчику, он решил поговорить с доктором в открытую.　

— Вы не думаете, — спросил он его как-то напрямик, — что мы могли бы что-то организовать, а не позволять убивать себя так, как сейчас?　

Хоронжицкий быстро посмотрел на него, и Галевский впервые увидел, как сверкнули его глаза.　

— Что вы имеете в виду? — спросил он его безразличным тоном, как бы не желая показывать своих чувств.　

Галевский видел оттенок недоверия в поведении доктора. Но он понял: доктор потерял доверие к людям, и все казалось ему подозрительным. Галевский сам не доверял доктору, он априори не доверял всему миру, а больше всего хоф-юден, но чувствовал, что если первым не протянет руки, доктор не откроет ему своих мыслей. Еще колеблясь, он изучал взглядом Хоронжицкого, который спокойно смотрел на него. Парализованный холодностью этих глаз, Галевский уже собирался отказаться от своих намерений, когда ему показалось, что в глазах доктора мелькнуло неуловимое одобрение. Это могло быть только иллюзией, и даже когда он открыл рот, чтобы начать говорить, у него было чувство, что он совершает ошибку. Он стоял с открытым ртом, но еще не произнес ни слова.　

— Вы боитесь говорить, — сказал доктор. — Вы не доверяете мне. Здесь все не доверяют друг другу.　

— Но не мы, — резко ответил Галевский, сразу чувствуя свою солидарность с другими заключенными.　

— Посмотрим, что будет, когда ваши люди снова обретут надежду, когда первый из них начнет верить обещаниям немцев, посмотрим, не перестанут ли они тогда доверять друг другу.　

Оба они знали, куда может завести их такой разговор, но тактично решили составить мнение друг о друге, поговорив вначале о чем-то другом.　

— Вы считаете, что можно ожидать лишь этого? — спросил Галевский, как бы отвлекаясь от сути.　

— Я думаю, что каждый человек хочет спасти свою шкуру и готов ради этого на все.　

— Предположим, что станет ясно, что шансов нет?　

— Искусство немцев в том и состоит, чтобы скрывать то, что очевидно. Один немец сказал мне, что Гитлер закончил одну из своих речей об уничтожении евреев утверждением, что из всех евреев Европы останется в живых ровно столько, чтобы наполнить ими один автомобиль, который провезут по улицам Берлина. Ну, и каждый еврей верит, что именно он будет ехать в этом автомобиле. Это можно даже назвать автомобильным комплексом.　

— Короче, евреи трусы? Наоборот, это не трусость — верить в невозможное. Когда еврей родится в Америке, его родители верят, что он будет миллионером, во Франции — что он будет учиться в Сорбонне, в Риме — что он станет Папой. Для евреев нет ничего невозможного, даже если нужно совершить чудо. В этом их исключительная сила, но сегодня она оказывается страшной слабостью. Почему мы такие, я не знаю. Возможно потому, что у евреев слишком долго не было своей страны, и потому, что у них никогда не было работы, которая считалась их призванием как нации. Но теперь с этим покончено. Я уже сомневаюсь, останется ли достаточно евреев, чтобы заполнить один автомобиль.　

Галевский слушал рассеянно. Он уже встречал людей, падших духом, и решил идти напролом.　

— Поскольку для евреев нет ничего невозможного, — сказал он медленно, осторожно развивая мысль, — почему для них невозможно восстать?　

Хоронжицкий не ответил и Галевский спросил:　

— Вы мне не доверяете?　

— Вы являетесь главой коллаборационистов, — сказал доктор.　

— А вы личный врач немцев, — возразил Галевский.　

Хоронжицкий бросил на него быстрый взгляд и вдруг лицо его расслабилось, а глаза слегка засветились.　

— У вас