Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

не пропускали. Но покинув, наконец, Треблинку, узник встречался лицом к лицу с финальным испытанием, возможно, самым убийственным из всех: испытанием «свободой». Его единственным оружием было золото, которое ему удавалось вынести из Треблинки.　

Третий маршрут был менее опасным, но он требовал помощи нескольких товарищей и весьма тщательной подготовки. Нужно было спрятаться, опять-таки в конце дня, в большой куче одежды. Но это было трудно сделать. Кучи были похожи на пирамиды, составленные из больших тюков одежды, сложенных параллельно одна другой. Тюки были так тщательно связаны, что было невозможно протиснуться между ними, не нарушив формы всей кучи и не рискуя развалить ее. Поэтому в течение дня, пока связывались тюки, нужно было внутри пирамиды образовать потайное пространство, достаточное по размеру для человека и в то же время настолько небольшое, чтобы можно было прикрыть его всего одним тюком так, чтобы ничего не было видно. Это требовало определенного искусства и ни в коем случае не могло быть сделано одним человеком. Если узнику, который хотел бежать, удавалось заручиться помощью нескольких друзей и благоразумием остальных, то спрятавшись в такую дыру, он имел хорошие шансы на успех. Но этот маршрут был практически оставлен, когда стали появляться доносчики.　

Беглецы создавали большие проблемы для Галевского и поглощали всю его энергию. Он убеждал заключенных бежать неустанным повторением одного и того же приказа: «Расскажите! Расскажите! Расскажите все, что вы видели!» Но он же должен был скрывать побеги от немцев. Для этого он пополнял ряды заключенных за счет прибывших на следующий день. Каждый день немцы отбирали определенное число мужчин из эшелонов, предназначенных для газовых камер, для того чтобы заменить тех, кто умер накануне во время «гонки за смертью». Но Галевский с помощью Адольфа, которого он назначил мастером, проводил свой собственный отбор. При организации этого нелегального отбора возник ряд проблем, поскольку каждый заключенный имел теперь номер. Беглецы занимали свои места до вечерней переклички, и Галевский мог заменить их только на следующий день уже после утренней переклички. Таким образом, были две переклички, во время которых он должен был подтасовывать цифры, чтобы обмануть немцев. Пока пересчет заключенных был дня немцев пустой формальностью, обмануть их было для Галевского лишь вопросом словесной манипуляции. Он знал число беглецов, и ему нужно было только сделать ошибку, когда он считал вслух. Но когда немцы стали считать по-настоящему, каждая перекличка стала для Галевского изнурительным испытанием.　

В течение целого месяца Галевский, ни разу не обнаруживая своих истинных намерений, дурачил Ляльку; в течение целого месяца евреи, переступившие пределы рабского состояния, находили в себе смелость противостоять Исполнителям. В течение этого месяца каждая мера, которую предпринимал Лялька, встречала контрмеру со стороны евреев. Он заставил каждого заключенного пришить номер на куртку. Евреи, которые убегали, оставляли свои куртки для тех, кто их заменял. Он организовал узников в группы по три человека в каждой, чтобы один был ответственен за двух остальных, узники убегали втроем. Ничего не помогало — никакие обещания, никакие угрозы, никакие показательные казни. Эта воля к побегу, которая руководила заключенными, была сильнее, чем их страх перед смертью, даже самой мучительной.　

Тогда в лагере появился некто Кетнер. Узники сочли, что он похож на еврея и прозвали его Кива. Он организовал сеть доносчиков, которая стала кошмаром для заключенных, но они продолжали попытки к бегству. Хотя процент удач падал день ото дня, еще находились немногие, желавшие рискнуть своей жизнью ради свободы. Они знали, что эта свобода стоила не больше, чем жизнь в Треблинке, но их желание бежать шло не от разума. Они бежали как бы ведомые властным инстинктом, вероятно, тем самым, который заставлял евреев быть евреями в течение столь длительного времени.　

И все же однажды побеги прекратились. Лялька и Кива думали, что они, наконец, преодолели упорство своих узников. Они чувствовали большое удовлетворение, к которому бессознательно примешивалось чувство страха перед людьми, которые в глубине отчаяния после столь длительной покорности находили в себе силы сопротивляться.　

Это удовлетворение было их второй ошибкой. Евреи переключили всю свою энергию и всю свою надежду на предприятие, которое было безумным, грандиозным и еда ли не единственным в истории лагерей нацистской Европы: вооруженное восстание.

Глава XII

Шансы на успешный побег свелись практически к нулю, но Ланглер все-таки решил испытать судьбу. Сын владельца большого обувного магазина в Чехословакии, он прибыл в Треблинку подобно сотням тысяч других евреев. Подобно им он не захотел поверить в изобилии циркулирующим слухам и рассказам, которые передавались шепотом. Но хоть он и не придавал значения этим рассказам настолько, чтобы вступить в отчаянную борьбу, он был достаточно напуган опасностью, которую представляла собой депортация, и прятался во время каждого рейда нацистов.　

И все же однажды, подобно миллионам других евреев, его вытащили из тайника. В эшелоне, который вез его в Треблинку, он еще продолжал верить обещаниям немцев, боясь признать правду. В его вагоне было сто человек. Сто человек молящихся, плачущих, бесконечно обсуждающих, куда и зачем их везут. Когда один из них встал и сказал:　

— Давайте восстанем!　

Другие отвечали вечным аргументом:　

— Если мы восстанем, они убьют нас всех на месте, а если подождем, нас, может быть, убьют, а может быть и нет, и уж, по крайней мере, не сразу же. — И обсуждение прекратилось. Когда в вагоне не стало воды, дети стали слизывать пот с лиц матерей, а взрослые замкнулись в себе. Потом человек, который призывал к восстанию, сказал:　

— Я намерен выбраться отсюда. Кто со мной? — Когда он задал этот вопрос, его взгляд упал на Ланглера, и тот, не задумываясь ответил:　

— Я. — Несколько человек пытались помешать им оторвать решетку, которой было закрыто окно, но они были слишком истощены. Ланглер и его новый знакомый бросили жребий, кому прыгать первому и судьба выбрала не его. Ланглер видел как тот с шумом прыгнул, перекувырнулся, вскочил на ноги и побежал к лесу. В этот момент раздались выстрелы, и Ланглер потерял желание прыгать. Он опустился на пол у окна и заплакал. Несколько раз он делал попытки встать, чтобы выпрыгнуть, но дрожащие ноги не могли его удержать, на него напал страх, властный, парализующий.　

Когда его привезли в Треблинку, его узнал старый друг из Чехословакии и спас его. Страх никогда не покидал Ланглера, но теперь к нему присоединилось другое чувство: сознание того, что он вел себя как трус, отказавшись прыгать. Перед ним все время стояло лицо того человека, он видел его среди умирающих