Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

уже два месяца находились в гетто, когда однажды утром он случайно зашел в барак, который они занимали до этого. Поскольку Лялька считал всех евреев носителями заразных микробов, он никогда не переступал порог этих барков. Но сейчас, когда на Треблинку опустилась суровая континентальная зима, Лялька подумал, что холод, наверное, убил всех микробов. Он проходил мимо двери еще безо всяких намерений, когда вдруг ему в голову пришла мысль. Он поколебался и затем решил войти и посмотреть, как туг живут евреи. Когда он подошел ближе, то услышал шепот и приглушенный шум копания. Сначала он подумал о подкопе — навязчивая идея тюремщика. Он беззвучно подкрался к двери. Одно было непонятно — как заключенные могли войти в барак незамеченными. Лялька уже вообразил целую сеть помощников среди украинских охранников. Он выхватил свой пистолет, быстро распахнул дверь. Двое бывших в бараке охранников остолбенели, когда они увидели, кто вошел. Лялька был удивлен не меньше их, и некоторое время они, молча, смотрели друг на друга. Каждый из украинцев держал в руках инструмент, похожий на мотыгу. Земля вокруг них была перекопана как вспаханная. Лялька не понимал, что это значит, но страх, который он прочел на их лицах, сказал ему, что он поймал их на чем-то с поличным.　

Обретя дар речи раньше охранников, он крикнул:　

— Что вы тут делаете? — Объятый страхом и неспособный вымолвить слово, один из украинцев медленно раскрыл левую руку и вытянул ее вперед. В полутьме барака засветился желтый блеск золота, и сверкнули несколько бриллиантов.　

— Боже мой! — пробормотал Лялька, медленно осознавая, что это значит. — Свиньи! Золото Рейха!　

Он не на шутку взволновался, обнаружив, что в самом сердце Треблинки евреи оказались способными еще раз украсть германское золото. Мысль о том, что это золото принадлежит им, никогда не приходила ему в голову не только потому, что они были мертвыми (а те, кто еще жив, тоже будут мертвыми), но и потому, что в любом случае еврейское золото могло быть только украденным. По крайней мере, он был в этом глубоко убежден.　

Вначале он хотел убить обоих украинцев, но потом решил узнать, как давно они приходят сюда и выкапывают золото, которое спрятали евреи.　

— Два месяца, — ответили они, дрожа.　

— С тех пор, как перевели евреев?

— С того самого дня, — пробормотал один.　

Такая искренность обезоружила Ляльку и он убрал свой пистолет. Украинцы пришли в себя и показали ему, что весь грязный пол барака был полон золота, валюты, драгоценностей.　

Результаты обыска, который он тут же произвел, были впечатляющими: девяносто фунтов золота и драгоценных камней и несколько тысяч долларов. На этом можно было бы остановиться, но вдруг ему пришла в голову мысль обыскать заключенных. Работа только что возобновилась после дневного перерыва. В это утро прибыл только один эшелон. От него ничего не осталось кроме кучи тел, которые заключенные Лагеря Номер Два перетаскивали к большим канавам. Лагерь Номер Один снова приобрел невинный вид рынка подержанных вещей. Люди из красной и голубой команд, после исполнения своих обязанностей по встрече эшелонов и раздеванию прибывших, включились в сортировочные команды. Огромная сортировочная площадь выглядела как копошащийся рынок с его огромными грудами одежды и различных вещей и маленькими кучками, которые образовались от эшелона, прибывшего в это утро. Эти новые кучи были, казалось, во власти армии муравьев, которые растаскивали их по частям. Каждая команда пришла за теми предметами, за которые она была ответственна, чтобы перенести их в другое место, где они должны были быть «распределены по сортам». После этого их уже окончательно упаковывали в огромные кипы. Эсэсовцы, украинцы и капо царили на этом базаре, каждый пытаясь украсть так, чтобы не увидели другие — кто золото, кто одежду, кто еду. Это был обычный день, которые бывают семь раз в неделю и тридцать раз в месяц. Легкий туман, который бледное зимнее солнце не могло разогнать, смягчал отдаленные контуры бараков и газовых камер. Все окрестности были тихи и спокойны, как если бы мир Треблинки был отделен от другого мира непроходимой землей, сотканной из звука и света. И здесь, на этой площади, в центре этой холодной туманности, утомленно двигалось особе племя людей, жившее только для того, чтобы служить тем двум кирпичным зданиям, которые на их жаргоне назывались «фабриками».　

Свистки украинской охраны разорвали заунывную тишину. Заключенные замерли как соляные столбы. Тревога медленно прогоняла сладкое оцепенение. Для них любое событие, разбивавшее монотонный уклад работы, могло означать только что-то плохое. Их «счастье» зависело от того, чтобы ничего не происходило. Им стали ненавистны даже крики умирающих. Зачем кричать? Зачем сопротивляться? Ведь это только преумножит страдания.　

— Становись! Становись!　

Приказ, как эхо, постепенно повторялся всеми охранниками и капо.

Масса начала медленно двигаться. Кнуты захлопали, движения убыстрились, крики усилились, еще больше ускоряя поток бесформенной массы.　

Когда тысяча узников выстроилась в пять рядов, появился Лялька. Он не улыбался, но это еще не обязательно был хороший признак. Ни говоря ни слова, он подошел к первому человеку в первом ряду и потребовал вывернуть карманы. К счастью у него не оказалось золота, и Лялька начал медленно прогуливаться вдоль рядов, разглядывая узников. И хотя не было произнесено ни слова, весть об обыске распространилась по рядам. Не было найдено золота ни у второго человека, ни у третьего, ни у четвертого. На десятом Лялька засомневался — сначала в своих подозрениях, а затем в эффективности обыска. Он уже собирался распустить строй, когда ему пришла мысль заставить их сделать несколько шагов назад.　

Пять шагов назад, марш! — скомандовал он, и масса рывками двинулась назад. Место, которое было занято заключенными минуту назад, выглядело как школьный стадион после пикника, но жирные бумажки были банкнотами, желтые блестки были не лютики, а радужно сверкающие капли не росой.　

В этот вечер впервые правило четверти было применено ко всем заключенным. Лялька решил таким наказанием только отметить событие. Это не решало проблемы побегов, которую вскрыл этот инцидент.　

В угрозе побега Курта Франца беспокоила не та мысль, что евреи ускользали от своей судьбы, поскольку он знал, что когда- нибудь их снова поймают. После наказания он говорил узникам добродушно и рассудительно:　

— Зачем убегать? Зачем рисковать? Зачем причинять столько хлопот, когда в любом случае придет день, когда вас снова поймают? Неважно куда вы убежали, неважно, как далеко вы убежали, вы всегда будете опять в Треблинке, потому что вся земля будет очищена от евреев. Для вас, евреев, Треблинка — это дно огромной воронки, края которой — это