Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

одобрения. Франц, честолюбивый молодой офицер, готов был сделать свою карьеру любым путем. По его мнению, проступок Берлинера лишний раз демонстрировал абсурдность политики нынешней администрации по отношению к евреям. Поэтому сейчас важно было не убить всех евреев, а изменить систему. Он предложил сделать это сам, но потребовал полной свободы действий.　

— Короче, полное управление лагерем? — спросил комендант.　

Не отвечая прямо, Франц продолжал:　

— Пожалуйста, я готов на уступки, хотя мне это дорого стоит, поскольку все, что здесь пока сделано — это моя работа. Если вы согласны, я оставляю вам евреев.　

Комендант уже готов был отказаться, когда зазвонил телефон. Офицер, который сопровождал Биласа в госпиталь в Люблин, сообщил, что он умер сразу по приезде. Городские власти уже уведомлены, так что появлялась опасность расследования. Теперь комендант был готов согласиться на все, что угодно, но Франц, который следил за телефонным разговором, увидел в неожиданном повороте событий возможность раз и навсегда избавиться от своего начальника и в то же время избавить себя от ответственности за то, что произошло.　

Через несколько минут другой телефонный звонок вызвал их всех в Люблин, где по требованию Франца их допрашивали отдельно. Коменданта слушали первым.　

Поскольку он не знал, что задумал его подчиненный, и боялся, что тот продаст его, комендант решил рассказать о событиях так, как они случились на самом деле. Но он был только заблудшим священником, в нем было больше садизма, чем ума. Для него преступление было только искушением судьбы. Он не совершал зла, он только с удовольствием подчинялся ему. Исполнители поняли, что его назначение было ошибкой.　

С другой стороны, Курт Франц был одним из них, настоящим Исполнителем. Он знал, как разговаривать с ними. Картина лагеря, которую он нарисовал, не была благоприятной для его бывших начальников — коменданта и его помощника Макса Биласа.　

— Садист и педераст, — сказал он о покойном.　

Последняя деталь особенно заинтересовала ведущих Исполнителей. Франц удовлетворил их любопытство. Он не упустил никаких подробностей. Его отчет был восхитительным.　

Красивый Макс Билас имел гарем маленьких еврейских мальчиков. Он любил молодых, не старше 17 лет. Как пародия на пастухов Аркадии, мальчики должны были пасти лагерное стадо гусей. Они были одеты как принцы, у каждого из них было несколько комплектов одежды, но они должны были все одеваться одинаково, чтобы быть как бы в униформе. Билас велел построить для них маленький барак, который выглядел как кукольный домик. Он стоял в небольшом сосновом лесу у западной границы лагеря. Вокруг домика был миниатюрный парк, а вокруг этого парка — колючая проволока. Дом сделали из грубо отесанных бревен, что придавало ему невероятно сельский вид. Над дверью был маленький навес, пестрые занавески украшали окна. Кроме маленькой передней, интерьер домика состоял из одной большой спальни. От центрального прохода по обе стороны стояли два ряда одинаковых кроватей, разделенных маленькими прикроватными столиками с подсвечниками. Каждый вечер мальчики должны были стоять по стойке смирно у своих кроватей, когда Билас приходил пожелать им спокойной ночи. В течение дня они гуляли в парке. Иногда Билас брал их на прогулку в соседний лес, но обычно держал их внутри лагеря. Каждый день он проводил несколько часов в их обществе, наблюдая за ними около грубо сколоченного стола, который ставили перед домом, если разрешала погода, и развлекал их разными играми или рассказывал им сказки о дремучих лесах, очаровательных принцессах и кровожадных драконах. Мальчики были очень счастливы. Они называли его Максом и, казалось, очень любили. Когда бы он ни приходил повидаться с ними, они бежали встречать его с криками радости.　

Макс объяснял им, что их родители уехали работать на Украину. Иногда он не навещал их по нескольку дней и когда приходил, говорил что ездил на Украину, где видел их родителей.　

Они спрашивали меня, хорошо ли вы себя ведете, усердно ли работаете и скучаете ли по ним. Вы не должны забывать своих родителей, мои маленькие, ваших родителей, которые работают для Рейха.　

Сам того не замечая, увлеченный своим рассказом, Курт Франц восхищенно добавил:　

— И ни разу дети ничего не заподозрили.　

Потом Франц продолжил рассказ о коменданте. Он описал его как садиста, умственно неспособного к управлению таким предприятием как Треблинка. «Для него, — объяснял он, — уничтожение евреев является злом, и именно это зло и привлекает его. Он не понял ничего из величия нашей работы по очищению. Он не то, чтобы плохой нацист, он просто противоположность нацисту. Как Билас искал в Треблинке только удовлетворении своих гомосексуальных инстинктов, так и комендант хотел только утолить свою страсть к садизму. Поэтому предприятие содержалось в таком беспорядке».　

Затем Курт Франц углубился в критику системы, отдавая предпочтение, конечно, только позитивным достижениям, в оценке которых он был достаточно справедлив. В тестах по определению способностей заключенных он не нашел ничего для критики, но здесь его начальство следовало только букве предписания. Их ошибкой, по его мнению, было то, что они не смягчили жестокости во время первой большой реорганизации.　

Мы имели в своем распоряжении прекрасный материал недочеловеков. Этот успех, который был интересен с теологической точки зрения, представлял в то же время и практические неудобства, так как масса оставалась на самом деле неиспользованной. Поэтому мы решили организовать и специализировать ее, и я назначил капо. Это был тонкий маневр. Действительно, мы намеревались восстановить более нормальные жизненные условия среди индивидуумов, полностью лишенных надежды. Я предполагал, что мы используем нашу старую политику, которая всегда заключается в оставлении маленькой доли надежды, за которую жертвы могут ухватиться. Я объяснял, что надежда для евреев то же, что топливо для мотора, что можно морить их голодом, пока у них остается хоть какая-то надежда. Но никто не хотел меня слушать.　

— Вот тогда начались самоубийства. Я снова начал настаивать. Я видел в самоубийствах подтверждение моих теорий и серьезное проявление недостатка дисциплины. Напрасно я объяснял, что давая евреям свободу умирать, мы разрешаем им ускользнуть от нас, предоставляем им некоторую степень независимости. Мне говорили, что поскольку в любом случае все евреи должны умереть, самоубийства означают только меньше работы для нас.

— Наконец, самоубийства прекратились, не знаю, правда, почему, но именно тогда начались попытки побегов. С ними невозможно было бороться эффективно, поскольку узников надо было идентифицировать. Я хотел дать им номера.　

— Номер? — возразили мне снова. — А почему не имена, отдельные комнаты и право на забастовку? И мы будем обращаться к ним «господин» и еще организуем выборы.　

— Так что, как видите можно быть хорошим антисемитом и плохим Исполнителем, — закончил