Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Вокруг бараков неподвижно стояли украинцы и эсэсовцы с автоматами наизготовку.　

Мучение длилось все утро.　

В полдень один из заключенных, наблюдавший, забравшись на плечи других, крикнул: «Они идут!»

Мгновенно вновь началась паника. Узники помчались в заднюю часть барака, где они столпились вместе, образовав неразделимую человеческую массу. Каждый пытался спрятаться за других. Те, кто стоял первыми, пытались проскользнуть между теми, кто стоял во втором ряду, а прибежавшие последними карабкались но сплетениям тел, чтобы спрятаться как можно дальше. Но то, кто были внизу и не могли дышать, старались выбраться из-под других, и раскачивали человеческую пирамиду.

Когда украинцы открыли дверь, они отпрянули назад, испуганные открывшимся зрелищем и отравляющим запахом барака. Эсэсовцы подгоняли их вперед своими кнутами.　

Адольф и несколько капо стояли у двери вместе с Галевским. Украинцы, обезумевшие от кнутов, начали яростно избивать кучу тел. Кнуты свистели и дубинки с шумом впивались в тела, но масса, вместо того, чтобы разъединится, казалось, сплавлялась еще плотнее. Галевский смотрел с ужасом.　

— Сделайте что-нибудь, — сказал ему Адольф ровным голосом, — или они убьют их всех.　

— Так или иначе, убьют, — сказал один из капо.　

— Но не так! — крикнул Адольф, быстро повернувшись к нему.　

— Ты прав, — сказал Галевский. — Или ты защищаешься и умираешь как мужчина, а эта бойня бессмысленна.　

Курт Франц стоял перед дверью. Галевский подошел к нему и попросил разрешения поговорить с заключенными. Франц согласился и отозвал украинцев.　

— Я даю вам две минуты, чтобы заставить их выйти из этой дыры, — сказал он.　

Две минуты. Этого мало, чтобы произнести яркую речь, чтобы объяснить узникам, что если их решили убить, то они ничего не могут сделать — немцам стоит только обстрелять бараки из пулеметов; и что поэтому самое лучшее — взять себя в руки, чтобы умереть достойно. Галевский даже сомневался, способны ли еще евреи рассуждать, настолько они были охвачены ужасом, находились в состоянии транса. Но выйдя на середину барака, он принял решение.　

— Братья мои, — сказал он, — я понимаю ваш страх. Но комендант лагеря сейчас заверил меня, что вы останетесь в живых, что вам не причинят вреда. Я верю ему, потому что он ничего не выигрывает от того, что говорит мне это. Но он также сказал, что если вы все не выйдете наружу через одну минуту, он отдаст приказ поджечь бараки.　

Пирамида разрушилась, превратившись в человеческий поток, который устремился к двери.　

Снаружи заключенных разделили на три колонны и повели к платформе, куда прибывали поезда. Левую колонну повели сразу к «госпиталю», не дав возможности малейшего сопротивления, без крика, без ропота. Когда послышалась стрельба, остальные заключенные поняли, что пока они спасены. Они смотрели друг на друга, удивленные тем, что опять уцелели. Когда они построились на платформе, Курт Франц послал за Галевским.　

— Среди вас есть преступники, а вы мне об этом не сообщили. — Он ударил его изо всех сил. — Это последний раз, когда я бью вас. В следующий раз, когда я буду вами недоволен, вас казнят.　

Затем комендант лагеря, маленький толстый эсэсовский офицер, обратился к евреям с абсурдной речью, которую он вежливо попросил Галевского перевести на идиш. Он начал с того, что золото и одежда, которую они собирали, должны послужить для создания еврейских «резерваций». Должно быть создано шесть общин, одной из них будет Треблинка. Затем он объявил, что они переедут в новые бараки, где будут спать на деревянных нарах и получат по два одеяла. Он пообещал больше воды для умывания и закончил угрозой. Любопытно, что именно угроза успокоила евреев больше всего. Обещания были слишком чудесными, чтобы в них поверить, но когда офицер закончил: «Те, кто не работает, будут уничтожены», они поняли, что не из- за человечности с ними обходятся таким образом, а от нужды. Угроза смерти, как противовес, придавала ценность обещаниям.　

Заключенные начали медленно приходить в себя от удивления, когда заговорил Курт Франц. Именно в этот момент он получил прозвище, которое следовало за ним на протяжении всей его карьеры: «Лялька»[4]. Высокий, белокурый, очень изящный, сильный, с круглым ангельским лицом, придававшим ему вид, который одновременно очаровывал и настораживал. Когда он встал перед ними — руки скрещены на груди, ноги слегка расставлены, грудь немного вперед — все заключенные нашли его очень привлекательным.　

— У него лицо куклы, — прошептал кто-то. Кличка прочно прилепилась к нему.　

Его речь, которая звучала как обращение генерала к своим солдатам, была достойна увековечивания. Только его пронзительный голос звучал диссонансом.　

— Я обещаю, — начал он с драматической паузой. — Я обещаю каждому из вас лично, что впредь ни один работник не будет страдать от обид.　

Он подчеркнул слово «работник» к удивлению узников. Они не поняли этого внезапного превращения из евреев в работников. Только позднее они осознали, что мир смерти должен был стать еще и миром лжи, в котором газовые камеры назывались фабриками, тела — фигурами, заключенные — работниками и т. д.　

— Я обещаю, — продолжал Франц еще более убедительно, — что каждый из вас уйдет из лагеря в таком же состоянии, в котором он прибыл. Я даю вам торжественную клятву чести офицера СС.　

Лялька любил говорить. В этот день он получал удовольствие, высокопарно объясняя, что означает для эсэсовца честное слово и какую оно имеет ценность. Послушать его, так Треблинка должна стать земным раем. Он обещал организовать игры и спортивные соревнования, обеспечить полноценное питание и даже построить больницу для немощных. Что он просил за это? Дисциплину и эффективность.　

Пока Лялька говорил, Галевский пытался догадаться, что произошло ночью среди Исполнителей. Он чувствовал, что Франц взял на себя роль главного обманщика. Эта манера обращении к заключенным была результатом детально разработанного плана. Он смотрел на Франца, заинтригованный тем, что на месте петлиц унтер-офицера, которые он носил накануне, на его безукоризненной черной форме были серебряные погоны и знаки различия унтерштурмфюрера СС. Много позднее, за взятку, Галевскому удалось узнать подробности.　

Понимая, что он идет на риск быть обвиненным в нарушении дисциплины, комендант лагеря хотел замять случай с Биласом. Когда он созвал свой штаб, он предложил убить всех узников и заменить их теми, кто прибудет на следующий день. Именно в этом пункте он вступил в конфликт с Куртом Францем. Франц был только унтер-офицером, но он был членом секретной полиции, и комендант лагеря, несмотря на всю их взаимную антипатию ничего не мог сделать без его