Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

вариантом техники «фонаря под глазом», имела перед ней достаточно преимуществ. В течение рабочих часов Лялька, который был прекрасным стрелком, забирался на одну из куч одежды (они легко достигали высоты двух или трехэтажного дома). Узникам, которые работали внизу, не разрешалось смотреть наверх, за чем следили несколько украинцев. Лялькин пистолет висел над головами работающих, как дамоклов меч.　Каждого, кто хоть на мгновение прекратил работу и был застигнут его взглядом, Лялька немедленно убивал. Конечно, система была далека от совершенства, так как Лялька не мог держать в поле зрения шестьсот работающих в различных сортировочных командах. Ее влияние было больше психологического плана, чем реального, но она достигала успеха в придании авторитета власти и в то же время щадила старательно работающих. Узник мог всегда пойти на риск прекратить работу и краем глаза следить за Лялькой и украинцами, но результат мог стоить ему куда больше, чем тому, кто продолжал работать. Поэтому заключенные сознательно предпочитали работать. Пока они работали, опустив глаза, они чувствовали висящую над ними постоянную угрозу, и ее невидимость рождала в их сознании преувеличенные размеры опасности. Так невероятно малыми средствами — один пистолет и несколько украинцев — Лялька преуспел в создании психоза, страха, который был особенно силен из-за того, что он не был объективно оценен. Этот иррациональный страх мог привести только к мистификации силы Ляльки, мистификации, которая длилась до самого конца.　

Потом Лялька завел собаку Барри, которую он воспитал в том же духе. Когда он не вскарабкивался на кучу одежды, он обычно, молча, гулял среди работающих. Как только он видел кого-то, кому, по его мнению, не хватало рвения в работе, он спускал на него Барри с командой: «Погляди-ка, человек, эта собака не работает», и собака, которую приучили вцепляться в интимные места, бросалась на еврея, пока Лялька все же не вызволял несчастного. Это была грубая идея — назвать собаку «человеком», а еврея — «собакой», но посредством ежедневных повторений евреи почти приняли ее, по крайней мере, в том особенном мире, которым становилась Треблинка. Каждое общество имеет свою шкалу социальных ценностей: в Треблинке собаки имели превосходство над евреями.　

Для того, чтобы держать евреев в состоянии рабства, Лялька начал с принципа, гласящего, что необходимо внушать евреям денно и нощно, что они являются низшими существами, и заставить их столько раз это повторять, пока они сами в это не поверят. Его присутствие на куче тряпок было придумано именно для этого, как и функция Барри. Но эти два средства не требовали собственного признания заключенных в собственной ничтожности. Он изобрел третий, который должен был заполнить этот пробел. Он написал песню на военный мотив, которая стала гимном Треблинки. Евреи должны были петь эту песню 12 раз в день: когда они шли на работу и когда они возвращались, во время переклички, когда они переходили с одного места на другое. Это происходило автоматически, и их воля прекратила сопротивляться повторению отвратительных слов:

Вот идут колонны рабочих,　

На лицах скорби печать.　

Здесь каждый работать хочет,　

Чтоб верность свою доказать.　

Припев:　

Вот поэтому мы в Треблинке,　

Нас послала судьба сюда.　

Вот поэтому мы в Треблинке,　

Мы к смерти готовы всегда.　

Когда голос гремит господина,　

Когда взгляд его жжет огнем,　

Поскорее в колонны сдвинемся　

И послушно команды ждем.　

Нашей жизни — труд оправданье,　

Наш удел — быть покорным всегда.　

Уходить нет у нас желанья,　

Пока знак не подаст судьба.　

Когда заключенные впервые услышали ее, они не смогли сдержать невольных улыбок из-за бессмысленности слов. Но скоро они выучили их с помощью кнута и перестали улыбаться.　

После дневной работы они должны были повторять эту песню неустанно по нескольку часов, стоя по команде «смирно» на новом аппель-плаце, слово за словом, строчку за строчкой, куплет за куплетом, они бубнили ее до тех пор, пока не переставали понимать значение слов. Любая попытка сопротивления была невозможной, бессмысленной. Украинцы рыскали по рядам, подобно овчаркам, выискивая тех, кто только притворялся, что поет. Когда евреи выучили слова и мелодию гимна, они научились петь ее на марше: руки напряжены, ноги прямые, шея вытянута, час за часом, через отвращение, вопреки воле. Они маршировали до тех пор, пока не чувствовали себя полностью покоренными отупляющим ритмом мерных шагов, пока слова не вылетали из их ртов непрерывным потоком, пока они сами не начинали верить тому, что выкрикивали.　

Нельзя придумывать искренность, нельзя искусственно создавать доверие. Но Лялька предупредил их: «Вы перестанете маршировать только тогда, когда я почувствую, что слова, которые вы поете, идут не из ваших ртов, а из ваших сердец, из глубины вашей души». И они начинали маршировать снова. Было пять часов вечера. Наступление было постепенным. Вначале охрана провела час, заставляя их вытягивать руки, выпрямлять шеи, высоко держать головы. Пение было чистой какофонией, но никто, казалось, этого не замечал. Узники концентрировали все усилия на своей позе и забывали гимн. Упорная маршировка с требованием слиться в одно целое уничтожала индивидуальную волю. Это погружало людей в эйфорию боли, в такое состояние, которое заставляло их терять свою индивидуальность, снижало их волю к сопротивлению. И когда Лялька чувствовал, что они достигли этого состояния, он брался за их пение. К одиннадцати вечера, когда они в полном одурении возвращались в бараки, они продолжали бормотать гимн, сами того не осознавая. На следующий день все повторялось. Обучение таким способом длилось две недели.　

Если и было что-то постоянное в методах Исполнителей на различных уровнях операции по Окончательному Решению, так это была их дотошность. С упорством, которое было бы смешным при любых других обстоятельствах, Исполнитель возвращал на рабочий стол свою работу двести раз, полировал ее снова и снова с добросовестностью тибетского монаха. Ничто не обескураживало его, так же как ничто его не удовлетворяло. Ведомый неистощимой энергией, его ум постоянно находился в поисках дальнейших улучшений, он продолжал, не теряя уверенности, лишенный всяких сомнений, невосприимчивый к скуке или усталости.　

Лялька мог бы быть удовлетворен своим набором средств, которые образовали весьма солидный комплекс. Но думать так означало бы недооценивать его профессиональную совесть. В первые дни Треблинки он мечтал о создании системы, которая управлялась бы сама собой, «даже без того, чтобы нажимать кнопку, когда мы встаем утром», — говорил он.