Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

выжить, чтобы потом быть свидетелями. Но сам я не особенно верил этому. Когда- нибудь отроют наши могилы. И люди, которые сделают это, сумеют представить себе, каковы были наши страдания.　

— Я не уверен, — сказал Адольф задумчиво. — Мои кости расскажут, что я умер, но не расскажут как. Они не скажут, что вначале меня усыпили или что я сам стал убийцей, жертвой- убийцей. Рвы расскажут, сколько миллионов евреев было убито, но это только статистика. — Он говорил с остановками. — Чего рвы не расскажут — это почему и как мы умирали. Как это могло оказаться возможным — для любой стороны: и для жертв и для убийц — как мы позволили убить себя, и как им удалось убить нас.　

Галевский посмотрел на Адольфа с благодарностью. Он снова обрел свою смелость продолжать борьбу.　

Ночь уже заканчивалась, а реакции Исполнителей на убийство Макса Биласа еще не было. Поскольку смерть пока откладывалась, а для евреев надежда уже давно стала символом веры, заключенные начали медленно возвращаться к жизни. Перемена была еще очень незначительной, пока какой-то голос в глубине барака не сказал: «В конце концов, они нуждаются в нас. Зачем они станут убивать нас? Им придется заменять нас другими и будет то же самое».　

Это утверждение надежды было высшей точкой дискуссии, которая длилась почти всю ночь. Оно молнией промчалось через барак.　

Да, эти люди еще могли надеяться. После ночи агонии, в первых проблесках рассвета, который означал возвращение дня, новую победу света над тьмой, евреи снова начали верить в чудо. Это тайна, разгадку которой можно найти только в другой, еще большей тайне, которая называется выживание еврейского народа. Разум может перечислить ряд причин этого феномена: приверженность к вере, фанатизм семьи и т. д. Но другие нации, которым случалось попасть в подобные обстоятельства, исчезли, оставив, в лучшем случае, следы на камнях. Наследники своей древней истории, евреи Треблинки снова ожили, хотя на этот раз, уже, казалось, не было места надеждам. Но, видимо в этом индивидуальном отрицании смерти, во врожденной неспособности представить ее себе, следует искать основную причину чуда выживания. Еврей, более чем кто-либо, осознает себя внутри своей национальной общности. Как еврей он может существовать только пока он принадлежит ей. Если он покидает ее, он теряет себя среди множества других людей. Хотя каждый отдельный еврей является смертным, его воля и отрицание смерти делают бессмертной его национальную общность. А бессмертие общности в свою очередь отражается на ее членах, разделяющих между собой это бессмертие.　

Поняли ли Исполнители этот сложный процесс? Вероятно, нет, что доказывается последующими событиями. Но кое-что они поняли: «избавление земли от евреев», запугивание, рабство, частичное уничтожение — всего этого недостаточно. Нужно убить их всех, стереть самый их след с лица земли. Это они и пытались сделать. Но они не ожидали, что когда евреи почувствуют на себе дыхание забвения, они решат что-то предпринять.　

Окна светлели от встававшего солнца. Настрой узников поднимался. Большинство, конечно, оставалось пессимистами, но и в этом пессимизме был оптимизм. Они вспомнили, что это утро Рош Ха-Шана — еврейского Нового года. Те самые евреи, которые за день до этого, перед убийством Макса Биласа, были простыми автоматами, существовавшими на ничейной земле между жизнью и смертью, те самые евреи, считавшие себя мертвыми несколько часов назад, теперь, избежав смерти, были охвачены безумной надеждой. Они открыли для себя, что даже в Треблинке можно еще на что-то надеяться.　

Ношение часов наказывалось смертью, и они были только у Галевского, поэтому он первый понял, что что-то не в порядке. Было 15 минут шестого. Украинским охранникам следовало вывести евреев из бараков уже 15 минут назад. Чтобы не испугать остальных, он наклонился к Адольфу и прошептал:　

— Я думаю, что мы все-таки приближаемся к концу. Уже 15 минут как нас должны были вывести.　

— Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, — прошептал в ответ Адольф.　

— Хотел бы я знать, что делается во дворе, — тихо сказал Галевский.　

— Если ты встанешь, чтобы выглянуть из окна, ты напугаешь других, — Адольф впервые перешел на «ты». — В конце концов, мы не знаем. Может быть, твои часы спешат или они решили дать нам поспать в это утро подольше.　

— Сомневаюсь, но с этими людьми, кто знает? Послушай, теперь, конечно, не время говорить об этом, но если сейчас нас не убьют, мы должны организоваться, чтобы в следующий раз мы могли что-нибудь предпринять.　

Адольф взглянул на него.　

— Можешь рассчитывать на меня, — сказал он, кладя свою руку на руку Галевского.　

Они некоторое время смотрели друг на друга. И вдруг воздух разрезал гудок паровоза.

Глава X

Бараки замерли. Первый эшелон уже прибыл, а их еще не вывели наружу. Все все поняли. Замершие, они смотрели друг на друга. Надежда кончилась, агония начиналась снова. Несколько минут никто не двигался. Поезд медленно прошел мимо лагеря. Молчание было таким глубоким, что можно было слышать стук буферов и громыхание вагонов на рельсовых стыках. Подобно жителям Помпеи, которых нашли замурованными в тех самых положениях, в которых их настигла смерть, узники оставались замершими в тех позах, в которых их застал гудок паровоза. Вдруг один из них ринулся к окну. Он быстро выглянул наружу и соскользнул вниз.　

— Бараки окружены, — сказал он ровным голосом.　

Галевский собирался встать и попытаться успокоить узников, когда поднялся шум. Остолбенение перешло в панику. Одни плакали, другие богохульствовали, третьи — молились. Молитвы были больше похожи на языческие заклинания, отчаянные призывы, которые становясь то громче, то тише, сменяли друг друга. Евреи раскачивались вперед и назад при молитве, и их головы дергались так неистово, что, казалось, должны были оторваться от своих тел. Б-га, Великого, Невидимого, одновременно и яростно проклинали и восхваляли в экстазе. Одни — чтобы сильнее оскорбить Его своими проклятиями, подыскивали самые грязные слова из лексикона уличных проституток, другие — придумывали Ему сладчайшие и наиболее возвышенные имена. Они благодарили за тяжелые испытания и просили многократно умножить их. Адольф, ошеломленный, наблюдал это зрелище.　

— Вот это настоящая вера! — сказал ему Галевский, повышая голос, чтобы его можно было услышать. И его потряс этот вечный и страстный диалог с Б-гом, непрерывный ряд крайних сомнений и слепых благодарностей.　

Ответа Адольфа не было слышно из-за шума, но постепенно крики утихли.　

— Что они будут делать с нами? — спрашивали одни.　

— Они забросают нас гранатами.　

— Они собираются сжечь бараки.　

— Они заберут нас в газовые камеры.　

Ответы неслись со всех сторон, еще больше увеличивая панику. Скоро солнце