Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

выстрел. На практике эта церемония длилась очень долго не в целях научить евреев одновременно снимать шапки, а для того, чтобы сломить их дух. Когда в совершенстве можно было уже не сомневаться, командир эсэсовской банды обычно резко хлопал себя по бедру и говорил: «Было уже почти отлично, но вы начнете упражнение снова из-за той еврейской свиньи, которая всегда опаздывает». И упражнение продолжалось снова до тех пор, пока усталость не преодолевала совершенство. Тогда удары начинали сыпаться снова, и евреи опять бросались в погоню за новым совершенством уже на пороге полного истощения. Иногда, редко, среди массы заключенных поднимался ропот, и тогда с крыш были слышны звуки взводимых курков пулеметов. Упражнение начиналось снова.　

Вторая часть переклички, необязательная, представляла собой речь, состоящую из ругательств. Именно во второй части заключенным сообщалось об организационных изменениях,　

В тот вечер, когда Шокен наслаждался своими первыми минутами свободы, Галевский, стоя перед выстроенными в пять рядов заключенными, увидел, что прибыл сам Макс Билас в сопровождении красавца Курта Франца. Этикет требовал, чтобы он лично провел перекличку перед эсэсовцами. Поэтому он повернулся к заключенным чтобы скомандовать: «Mützen ab!» И тут Галевский, наконец, увидел Берлинера — в первом ряду, справа, напротив себя. Он удивился, что не заметил его раньше и попытался поймать его взгляд. Но Берлинер, замерший как каменная статуя, ничего не видел, казалось, он вообще потерял зрение. Эсэсовец приближался. Галевский, повышая голос, крикнул: «Mütze-e-e-en аb!». Тысяча шапок сдернулась с голов и яростно стукнулась о тысячу бедер. Перед выполнением предписанного полуоборота в сторону эсэсовца Галевский быстро взглянул на своего друга. Теперь он был без головного убора. Галевский повернулся к эсэсовцу, быстро снял шапку и передал ему дальнейшее проведение переклички.　

Увидя, как Макс Билас подошел осмотреть ряды, Галевский уже знал, что должна произойти катастрофа. Еще не зная какую форму она примет, он почувствовал, что в тот момент, когда Билас встанет напротив Берлинера, что-то случится. Это было неминуемо.　

Напряженный, испуганный и беспомощный, Галевский смотрел как Билас быстро двигался вдоль рядов. Это произошло в тот момент, когда, казалось, все уже было позади. За секунду до того, как он подошел к Берлинеру, Билас остановился, как бы удовлетворенный тем что он видел, и повернулся спиной к заключенным. Галевский уже собирался спокойно вздохнуть, когда увидел как фигура, как будто катапультированная из рядов, бросилась на Биласа с большим ножом, блеснувшим в правой руке. Рука опустилась с яростью. Тело Биласа вздрогнуло, затем медленно опустилось. Галевский увидел рукоятку ножа под левой лопаткой эсэсовца. Затем он взглянул на Берлинера, который неподвижно стоял на том месте, где он ударил Биласа. С поникшей головой, с опущенными руками, он ждал смерти. Она пришла градом пуль в упор. Он упал и не поднялся. Он совершил свою месть.　

Курт Франц поспешил к Максу Биласу и, поддерживая его под руку, помогал ему идти. Когда раздалась первая пулеметная очередь, Билас медленно проходил мимо ошеломленного Галевского, который стоял не двигаясь. Он заметил, что рот Биласа был красным от крови и понял, что тот умирает. Тут раздалась вторая очередь, на этот раз оглушающая. Через несколько секунд к первому присоединился второй пулемет. Все действие, каждый элемент которого произошел почти одновременно, заняло меньше минуты. Но этого времени заключенным было достаточно, чтобы осознать, что произошло, пулеметчикам — чтобы начать стрелять наугад. Евреев охватила паника. «Нас всех убьют!» — крикнул кто-то и побежал вперед. Это послужило сигналом.　

Подобно лошадям, беспорядочно носящимся по загону узники бросились во все стороны и разбежались по двору! Эсэсовцы и украинцы поспешно отступили, чтобы не попасть под огонь пулеметов и избежать слепой ярости заключенных. Через несколько минут Курт Франц понял, что всех евреев могут уничтожить. Он закричал пулеметчикам, чтобы они прекратили огонь, но его голос потонул в стуке пулеметов и криках заключенных. То, что заставило Франца испугаться убийства евреев, не было вызвано сентиментальной привязанностью. Скорее он был против способа, которым совершалось убийство, — беспорядочного, без принятого заранее решения, не в соответствии с предусмотренными правилами. Эсэсовец крикнул еще раз, но сам не услышал своего голоса. И тогда он принял решение, которому суждено было принести ему офицерские погоны. Он побежал через дикое сумасшедшее стадо заключенных и разрывы пулеметных очередей в центр двора. Там он встал в полный рост, вытащил пистолет и выстрелил в пулеметчика на левой стороне бараков. Как по волшебству, все сразу остановилось. Галевский, который в самом начале бросился на землю, поднялся. Испуганные евреи смотрели друг на друга. Вновь появились украинские охранники и эсэсовцы.　

— Построиться! — сухо приказал Курт Франц.　

После того как ряды из нескольких сот уцелевших были вновь построены, тридцать заключенных были выбраны наугад и отведены в «госпиталь». Затем остальные бегом оттащили убитых и раненых. Через четверть часа двор был очищен. Курт Франц отдал приказ запереть заключенных в бараках. Тем временем эсэсовский охранник побежал за автомобилем, чтобы отвезти Биласа в Люблин.　

Пока заключенных загоняли в бараки с помощью кнутов и ружейных прикладов, Галевский увидел, как четверо эсэсовцев осторожно отнесли к машине Биласа. Его лицо было очень бледным, глаза остановились. Курт Франц присоединился к этой группе, когда она проходила мимо Галевского.　

И тогда он услышал, как умирающий Макс пробормотал слабеющим голосом: «Убейте всех евреев!».

Глава IX

Он был невысоким человеком с огромным носом, голубовато-зелеными глазами и исхлестанным непогодой лицом. Его звали Адольф Фридман, и его арестовали в Лодзи вместе с отцом, матерью и двумя сестрами. Отец был зажиточным человеком, владельцем кондитерской фабрики. Он принадлежал к тому меньшинству евреев среднего класса, кто верил в возможность ассимиляции, когда Конституция 1919 года сделала евреев почти полноправными гражданами впервые за всю историю Польши.　

Хотя он продолжал чтить Субботу, отмечать Йом-Кипур и в Пасху праздновать Исход из Египта, старший Фридман называл себя «Поляком Моисеева Закона». Проглотив немало обид, он сумел завести нескольких друзей среди христиан города. Правда, христиане чаще принимали его приглашения, чем звали его к себе, и часто его охватывали сомнения относительно искренности чувств его друзей. Но как истинный гуманист, он слишком верил в человека, чтобы приходить в отчаяние. Не отрицая своего еврейского происхождения, он готов был все понять, все принять, все простить. Час его триумфа стал также часом его величайшего сомнения. Старшая из его четырех детей была девушкой необычайной красоты. Ее звали Ханна, но среди девушек из хороших семей, в которых с помощью отца ей удалось быть принятой, ее знали как Анну.