Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

вы должны выполнить задачу. Для меня в этом весь смысл. В любом случае я знаю, что не уйду отсюда живым. Теперь я уверен в этом. Моя жизнь остановилась в тот день, когда меня привезли в Треблинку. Моя агония может быть длиннее или короче, но я никогда не вернусь к жизни.

Он говорил с большой печалью, но без горечи или вызова. Два его друга поняли, что было бы бесполезно, да и бестактно утешать его.　

— Где вы берете эту смелость — помогать нам бежать? Как вы находите в себе силы проводить бессонные ночи, подбадривая других? — спросил его Берлинер.　

В чем источник той фанатичности, которая всегда заставляет евреев жить и оставаться евреями, несмотря на все горести, которые им приносит это имя? — ответил Галевский. — Где нашел смелость мой отец, который приговорил меня к страданиям, и где нашел ее его отец и отец его отца? Было бы достаточно, если бы один из них проявил слабость или силу, чтобы решить, что его сын не должен быть евреем, разорвать эту цепь несчастий и утвердить для своего рода спокойную жизнь.　

— Возможно, тогда его род не имел бы для него никакого смысла, — вежливо ответил Шокен. — Традиция говорит, что когда один еврей покидает иудаизм, все евреи в трауре. Для отца нееврейский сын подобен мертвому сыну, а мертвый человек не может иметь детей. Если сын переходит в другую веру, род умирает.　

— Вы правы, — сказал Галевский задумчиво. — Я думаю, если бы я был еще на свободе и имел бы сына, я сделал бы ему обрезание.　

— Когда меня увозили из Варшавы, — сказал ему Шокен, — обсуждалась странная проблема, я вспомнил сейчас. Случилось так, что католическая церковь предложила спрятать пятьсот еврейских детей в монастырях и даже обещала, что не будет пытаться обратить их в свою веру. Я не знаю, было ли в конце концов это предложение принято, но многие евреи были против него. Они говорили: «Если мы отдадим им наших детей, они все равно переведут их в свою веру, несмотря на все свои прекрасные обещания. Для католиков обращать людей в свою веру — их первейшая обязанность. Так что, что бы мы не сделали, наши сыновья все равно потеряны. А когда наши отцы умирали у позорных столбов, они учили нас, что мертвый еврей лучше, чем еврей — отступник.

Глава VIII

Через несколько дней Галевский узнал, что погрузка одежды состоится завтра. Он ожидал этой новости уже давно, но вначале она его не обрадовала. Он снова останется один. Он прикидывал, хватит ли у него сил сопротивляться отчаянию. Цель, которую он поставил перед собой — помогать другим заключенным — оказалась очень трудной. На что он мог надеяться один против такого сильного врага? Как он мог надеяться сражаться в одиночку против уничтожения всего еврейского народа? С Шокеном

и Берлинером все казалось возможным. Те несколько часов, которые он вечерами проводил с ними, помогали ему забыть неумолимую реальность Лагеря Треблинка.　

До вечера Галевскому не удалось повидать Шокена и Берлинера.　

— Вы уйдете завтра, — сказал он спокойно, пытаясь скрыть свои чувства. Берленер, казалось, не слышал. Шокен и Галевский смотрели на него с удивлением.　

— Завтра в это время мы будем на свободе, — сказал ему Шокен, кладя руку на плечо. — Еще только один день, Меир, и мы выберемся из этого ада.　

— Я не смею верить этому, — ответил Берлинер. — Все это время я выдержал только потому, что надеялся убежать. Теперь, когда вы говорите, что это будет завтра, — продолжал он, повернувшись к Галевскому, — я чувствую себя как во сне. Вернуться к нормальной жизни после того, через что мы прошли, кажется невозможным.　

— Вы не радуетесь, что пришла пора? — спросил его Галевский.　

— Я радуюсь, но я не могу представить себя свободным человеком. Мне трудно поверить, что есть еще мир за этой колючей проволокой, мир, в котором и для меня найдется место.　

— Я представляю себе, что вы чувствуете, — медленно сказал Галевский. — Возможно требуется больше мужества, чтобы убежать, чем чтобы остаться. Иногда мне хочется позволить себе умереть. Это было бы гораздо проще.　

— Я думаю, мы все сойдемся в одном, — вмешался Шокен, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами. — Мы живем не для удовольствия, а для того, чтобы бороться.　

— Вы правы, — сказал Галевский твердо. — У нас есть другие дела, которые важнее сделать в последний вечер, чем жалеть самих себя.　

Они провели остаток ночи, разрабатывая окончательные детали побега и их миссии в гетто. Они также решили попытаться найти способ передать информацию о Треблинке в Лондон. Когда все было решено, Берлинер предложил им договориться о месте в Палестине, где они могли бы встретиться после войны, если останутся в живых. Они выбрали кибуц в Галилее и пошли спать, полные грез о будущем.　

Трагедия разразилась на следующее утро. Она изменила судьбу не только Берлинера, но и всего лагеря.　

Устная летопись Треблинки не сохранила сведений о том, что делал Берлинер в то утро. Известно, что он оделся тепло, не по сезону и набил полные карманы золота. Последние слова, которые он сказал Шокену, когда их утром выводили из бараков под привычным градом ударов, были: «Я не верю, что кто-нибудь может выбраться отсюда. И не поверю, пока поезд не начнет двигаться». Было ли у него предчувствие того, что случится? Сказать это невозможно. Когда впоследствии Галевский передумывал все снова и снова, он вспоминал именно эту двойственность состояния Берлинера, когда тот узнал, что побег состоится завтра. Когда Галевский рассказывал историю Берлинера Курлянду, капо «госпиталя», который должен был стать лагерным бытописателем, они после долгого обсуждения решили, что Берлинер, вероятно, уже был слишком сломлен душевно. Он уже не в силах был что-нибудь предпринять, у него не было воли вернуться к жизни.　

Галевский снова увидал Берлинера только днем. Встреча их длилась несколько минут. Лицо Берлинера было искажено ненавистью и горем. Не глядя на Галевского он сказал: «Все кончено. Я не стану убегать. Я знаю, что никогда не уйду отсюда».　

Думая, что у Берлинера сдали нервы, Галевский попытался успокоить его.　

— Вы не можете мне больше помочь, — ответил Берлинер. — Никто не может мне больше помочь. Только что привезли моих родителей. Мне удалось спрятаться и они не видели меня. Я видел их несколько минут. Их разделили: женщин налево, мужчин направо. В последнюю минуту отец хотел поцеловать мать, как будто понял, что больше никогда ее не увидит. Он повернулся, чтобы подойти к ней, но она