Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Б-га. Ты расскажешь им, как мы умирали, чтобы мир никогда не забывал этого. Ты сделаешь нашу страну неприступной крепостью, которая будет уважать Создателя, благословлять Его Имя и наводить страх на врагов.　

Его голос звучал пророчески.　

— Да, отец, — робко ответил сын.　

— Вспомни предсказания пророка Захария. Говорил наш Господь: «Вот чему суждено случиться на земле: две части Израиля будут отрезаны и умрут, но третья останется жить. Я пронесу эту часть через огонь и очищу ее, как очищают серебро, испытаю, как испытывают золото. Они призовут Мое Имя, и Я услышу их. Я скажу: «Это мой народ», а они ответят: «Господь — это мой Б-г!» И ты будешь среди этой трети, о которой предсказал пророк Захария, — сказал отец, — а я буду отрезан. Но ты будешь очищен как серебро и испытан как золото. Так решил Создатель, да будет благословенно Его Имя.　

— Отец, — сказал вдруг ребенок, — я боюсь.　

— Отец ненадолго замолчал. Когда он начал говорить, голос его изменился, стал мягче и печальней.　

— Ты не веришь? — спросил он.　

— Я боюсь.　

Ребенок хотел говорить твердо, но его голос слегка дрожал.　

— Отец долго гладил лицо своего сына, который не попадет в страну Израиля, который не будет иметь детей, который был последним в их роду и которому суждено умереть. Бога нет, — прошептал ребенок.　

Это богохульство, произнесенное от чистого сердца, не возмутило отца.　

— Он есть, сыночек, — сказал он полным любви голосом — только мы не понимаем Его. Наши грехи закрыли нам глаза и заткнули уши.　

— Я боюсь, — снова сказал сын. — Они убьют меня. Я не хочу, чтобы они убили меня. Я думаю, я не выдержу этого.　

И он повалился на отца, который долго держал его в руках, шепча молитвы. Наконец, как бы пробудившись из глубокого забытья, отец сказал:　

— Пойдем, сыночек, приготовься умереть.　

— Да, отец, — ответил ребенок, полный покорности.　

Затем отец снял свой ремень и обвязал его вокруг шеи ребенка. Потом он заставил его встать на ящик и забрался рядом с ним, чтобы привязать ремень к балке. Когда все было сделано, он обнял сына и сошел вниз.　

— Прощай, — прошептал сын.　

— Увидимся, — ответил отец и быстро выбил из-под него ящик.　

Через несколько минут он вернулся, залез на ящик и снял тело сына. Он осторожно положил его на песчаный пол барака и начал читать молитву.　

В бараке поднялись голоса, успокаивающие, безымянные, братские, усиливающиеся при каждом «Амен». Но когда отец обвязал ремень вокруг шеи, никто не сдвинулся с места. Он забрался на ящик, нащупал руками балку, чтобы привязать ремень, и резким движением вытолкнул из-под себя ящик. Его тело выпрямилось, дернулось и затихло. Похоронный шепот возобновился. Глубокий как смерть, вечный как вера. В эту ночь возродилась социальная жизнь евреев Треблинки.　

Когда начались первые реформы и узники стали словно пробуждаться от состояния бессознательности, первым проявлением их свободы стали самоубийства. Возрождение боли освободило их. В это время они перестали быть просто рабами, потому что смогли выбирать — или убить себя или продолжать мучиться. Эта свобода выбора освободила заключенных из тисков Исполнителей, которые перестали играть роль верховных судей. Если они еще сохраняли свою власть над смертью, власть над жизнью они потеряли.　

Второй победой была демонстрация солидарности в смерти. Это кажется очень незначительным, но это было первое движение, за которым последовали остальные. На основе этой солидарности снова начиналась жизнь. В этом новом мире, который рождался в Треблинке, выталкивание ящика из-под самоубийцы представляло собой ступень развития более важную, чем открытие огня в истории нашей цивилизации. Хотя это было еще не так очевидно, но это уже ограничивало власть Исполнителей.　

Меир Берлинер, который во время разделения на два лагеря оказался в Лагере Номер Один, был назначен старшим в голубой команде, чьей обязанностью было «приветствовать» эшелоны. Он быстро осознал, что не сможет долго просуществовать в этом мире смерти. Он думал о самоубийстве, но помнил о клятве, которую заставила его дать пожилая женщина. Он не разделял этого яростного желания выжить, но чувствовал себя связанным этой клятвой против своей воли, как силой, которая была сильнее его самого.　

Ночи были еще хуже, чем дни — днем удары приносили спасительное отупение. В течение дня ритм работы был таким интенсивным, что думать было некогда, но когда двери бараков закрывались, Берлинером овладевало отчаяние, а не покой.　

В это время самоубийства стали такими многочисленными, что когда ночью человек вставал, чтобы пройти к большому баку, служившему уборной, он должен был идти с вытянутыми вперед руками, чтобы не наткнуться на висящие тела. Иногда люди сходили с ума. Одни рыдали, другие истерически смеялись, третьи тараторили безумные фразы.　

Однажды ночью Берлинеру показалось, что он тоже сходит с ума. День был душным, и в бараке нечем было дышать. Запах немытых тел в сочетании с запахом уборной был удушающим. Время от времени можно было слышать приглушенный приказ: «Давай!» — и барак содрогался от агонии повесившегося человека — вначале рывок, потом постепенно затухающая вибрация. У некоторых она длилась только несколько секунд, но у других казалась бесконечной. В основном вешались те, кто в течение дня видел, как уничтожали их родственников, и число повесившихся было пропорционально числу эшелонов.　

В этот день прибыло пять эшелонов, и Берлинер сказал себе со странной отчетливостью, что в эту ночь будет много　

повесившихся. Несмотря на большую усталость, он не мог уснуть: каждый рывок, казалось, проходил через его собственное тело. Пинхаса Альтера послали в Лагерь Номер Два и Берлинер был один. Охваченный чувством патологического любопытства, он непроизвольно ждал рывков.　

Вдруг он услышал, как человек справа от него заговорил. Голос был ясным, твердым, тон — безразличным: «Слава Б-гу, мы теперь тоже кое-что делаем. Вот и все, мы остались, мы схватим их сразу же». Человек говорил негромко, и Берлинер, прислушивавшийся ко всем шумам, старался расслышать все. Вдруг голос словно бы споткнулся, и стало слышно только что- то бессвязное. Потом послышалось усталое и глухое бормотание, похожее на молитву умирающего. Берлинер слушал, затаившись. Голос вновь обрел силу. Бормотание снова стало словами, но они не имели ни смысла, ни связи. Это был набор абсурдов. И вдруг он превратился в рыдающий смех, дикий и безумный, который взорвался над похоронным молчанием барака. В ужасе Берлинер почувствовал, что сейчас тоже засмеется. Чтобы подавить в себе это желание, он вскрикнул и побежал на другой конец барака.　

В ту ночь он решил бежать. Пробудившаяся способность воспринимать происходящее сделала жизнь в Треблинке невозможной, но умирать он не