Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Конец Генса был даже более характерным, чем Чернякова. После смерти Виттенберга Исполнители, которые больше не нуждались в Генсе и решили разорвать сотрудничество с ним, велели ему явиться. Но, как выяснилось позднее, произошла утечка информации, и Генс раскрыл их планы. Его помощник дорого заплатил за эти сведения, но когда он пришел к Генсу и сказал, что нужно бежать, Генс ответил своим напыщенным тоном, который на этот раз не казался смешным: «Мой дорогой Десслер, нужно быть логичным. Вся моя политика могла бы быть оправдана, только если бы я оказался прав. Но сегодня я понял, что ошибался. Моя жизнь не имеет больше смысла». Потом он снял свою прекрасную смешную форму и свою знаменитую шапку Лжемессии и пошел на последнюю встречу с Исполнителями.　

Схема предусматривала для Треблинки еврейского коменданта, двух старших капо (по одному на лагерь) и по одному капо, которому бы помогали два старших, для каждой команды.　

Отбор их Курт Франц взял на себя. И тут же столкнулся с большими трудностями, потому что если добровольцы легко находились среди подонков, то они были весьма редкими среди уважаемых евреев.　

Курт Франц проявил твердую настойчивость в выборе коменданта, который, по его мнению, должен был быть первоклассным во всех отношениях. После нескольких неудачных попыток ему показалось, что он нашел настоящую жемчужину. Это был ассимилированный еврей, который заявлял, что он даже крещеный. Он был отставным офицером и держался как польский аристократ. Недавно прибыв в Треблинку, он, казалось, даже не понимал, что происходит вокруг. Хотя его гордость сразу же не понравилась Курту Францу, он решил не показывать своих чувств, поскольку потенциальные коменданты были весьма редкими. Он даже заставил себя разговаривать с этим евреем как с человеком.　

— Немецкий комендант лагеря решил назначить еврейского партнера. Вы, кажется, вполне подходите по всем условиям, и я предлагаю вам эту должность.　

Эта почти дружеская манера разговора настолько удивила еврея, что он подумал, не привиделось ли ему все окружающее до сих пор только во сне. Он взглянул так, как если бы хотел сказать: «Это слишком большая честь». Потом как солдат солдата спросил, какими будут его обязанности.　

Голосом, преувеличенная мягкость которого должна была насторожить еврейского офицера, Франц объяснил.　

— Я не чувствую себя полностью евреем, — холодно ответил офицер, — но я никогда не соглашусь выполнять такую работу. Я попросил бы вас разрешить мне воспользоваться вашим пистолетом.　

Курт Франц посмотрел на него и расхохотался. Потом он быстро встал, схватил офицера и вышвырнул его на двор. Вечером он собрал весь лагерь и вызвал еврейского офицера.　

— Вы, наверное, думаете, что я недостаточно силен, чтобы убить вас своими руками, сударь, — сказал он ему, издевательски подчеркивая слово «сударь». — Ну что ж, вы правы, — произнес он после небольшой паузы. — Пусть это сделают за меня несколько добрых украинцев.　

С офицера сорвали одежду, и он был забит до смерти прикладами винтовок. Когда от него осталась только красная бесформенная куча мяса, Курт Франц повернулся к узникам:　

— Если к утру у меня не будет имени еврейского коменданта, — сказал он им, — вы все будете убиты.　

Инженер Галевский всю ночь провел в размышлениях. Мысль о том, чтобы стать лидером коллаборационистов, была отвратительной для него. Он был уже достаточно стар, и вся его семья была отправлена в газовую камеру почти у него на глазах. Самый факт, что он пережил их, казался ему предательством. Но сейчас все узники умоляли его. Он чувствовал столько страха в их голосах, что оставить их на произвол судьбы тоже было бы предательством.　

Утром, когда двери барака распахнулись и раздались дикие крики «Raus!» — «Выходи!», он сказал себе, что возможно он сумеет когда-нибудь что-нибудь сделать. Потом подумал снова и решил, что это плохое оправдание. Все столпились вокруг него.　

— В конце концов, — пробормотал он, — какое это имеет значение в том положении, в котором мы все находимся.　

Когда Курт Франц спросил, решился ли кто-нибудь, Галевский вышел вперед. Франц тщательно осмотрел его. Высокий, достойного вида, без гордости, явно выбранный остальными, ну что ж, это возможно.　

Он приказал ему подойти. Галевский сделал несколько шагов. Франц посмотрел на него, а потом изо всей силы дважды ударил. Галевский пошатнулся, его плечи упали, он опустил глаза.　

— Это будет в последний раз, если все пойдет хорошо, — сказал ему Франц.　

Затем, повернувшись к заключенным, он крикнул:　

— Смотрите на своего лидера. Лидер недочеловеков. Для меня он только еврей, для вас он лидер.　

После этого Франц повернулся к Максу Биласу и отдал честь:　

— Задача выполнена.　

Создание Треблинки заняло у Исполнителей два месяца. Теперь они думали, что смогут отдохнуть.　

Глава VII

На следующий день после прибытия в Треблинку, под градом сыпавшихся на него ударов Меир Берлинер уже не в состоянии был помнить о своем решении мстить. Как можно мстить слепому механизму? Его можно только разрушить. Однажды вечером они с Пинхасом Альтером снова разговаривали, лежа рядом.　

— Все империи мира непрочны, — говорил тот. — Мы знаем, как тысячи их пали с тех пор, как Б-г позвал Авраама. Мы помним, как они поднимались в трудах, росли в несправедливости и затем гордо погибали, уничтоженные другими империями, звезда которых поднималась. Эта исчезнет так же, как и остальные.　

— И мы вместе с ней, — добавил Меир Берлинер.　

— Поэтому мы должны сделать все, что можем, чтобы выжить.　

— А сколько из нас останется и в каком состоянии? — печально спросил Берлинер. — И чего будет стоить мир, который оказался способным сделать это, вынести это, разрешить, чтобы это сделали?　

— Это будет мир искупления, и мы будем свидетелями на суде.　

Пинхас Альтер был проповедником, которого, казалось, ничто не могло взволновать. Чем тяжелее было испытание, тем определеннее он считал, что на это была воля Б-га. Его рассуждения были просты: «Б-гу угодно, чтобы другие умерли, а я остался в живых». Его единственной проблемой было: «Почему Б-г выбрал именно меня и еще несколько сотен, чью трагическую судьбу я разделяю?» После длительного обдумывания этого вопроса он пришел к заключению, что Б-г хотел, чтобы он стал свидетелем Его гнева.　

Он был фанатиком, которого ничего не трогало. Его фанатизм был даже более непреклонным, чем у его мучителей. Разница была в том, что они посвятили свой фанатизм разрушению, а он — выживанию и выполнению воли Б-га. Ничто не могло его пронять: ни избиения, ни унижения, ни смерть. Он шел, спотыкаясь, под ударами, таскал мертвые тела своих еврейских братьев, а его сердце было обращено к