Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

и усовершенствовали технику выживания. Поскольку они знали, что удар в лицо приговаривает к смерти, они стали пытаться прятать свои лица. Эта «стратегия устриц» приводила их к комплексу лица, т. е. именно к тому, чего хотели Исполнители. Эти заключенные, уже не имевшие ни имен, не даже номеров, потеряли свои лица. Они стали обезличенной и презренной нечистью. Так родились рабы совершенно нового типа. Они образовали рабочую силу из двухсот единиц, которая почти полностью обновлялась каждую неделю.

Глава VI

Управление лагеря было довольно своим человеческим материалом. Изнуренные в гетто, прошедшие проверку тестами Макса Биласа, охваченные страхом получить отметку на лице, узники едва походили на какое-то подобие мужчин. Один случай показался Исполнителям значительным. Это был маленький инцидент, но в их глазах он открывал всю приниженность евреев.　

Происшествие было очень коротким. Ребенок, который прибыл в одном из эшелонов, среди евреев, уносивших одежду жертв, узнал своего отца. Ребенок был еще очень маленьким. Вероятно, он был схвачен один на улицах Варшавы и не понимал, куда его привезли. По тому, как загорелось радостью его лицо, когда он увидел отца, эсэсовец, наблюдавший эту сцену, понял, что он давно искал его. На лице ребенка не было удивления, только радость. Такая невинность почти тронула эсэсовца, и он двинулся к ним. Отец, бросив кучу одежды, которую он тащил, обнял сына.　

— Папа, — прошептал ребенок. — Я знал, что я тебя найду. Когда ты исчез, они мне говорили, что я тебя никогда не увижу. А я побежал на улицу тебя искать. И они посадили меня в поезд. Я очень хотел пить и немного боялся. И вот, видишь, я нашел тебя. Я знал, что найду!　

Но отец видел приближающегося немца и попытался перебить сына.　

— Да, да, — проговорил он ласково, голосом, дрожащим от волнения. Сын поднял голову и посмотрел на отца.　

— Ты такой грустный, — сказал он, — как те люди в поезде.　

— Нет, ничего. Но тебе нужно идти и принять душ вместе с остальными, — ответил отец успокаивающим голосом.　

— Я не хочу снова уходить от тебя, — сказал сын.　

— Иди, иди. Мы увидимся через несколько минут.　

Отец выпрямился и тайком взглянул на немца. Тот стоял неподвижно. Жизнь остановилась на те несколько секунд, которые длилась эта сцена. Ребенок ушел. Отец нагнулся, собрал кучу одежды, выпрямился и, поколебавшись долю секунды, побежал…　

Когда об этом случае доложили коменданту лагеря, он произвел на него большое впечатление.　

— Жертва Авраама, — проговорил он.　

Он был когда-то священником, но свое настоящее призвание нашел в СС. Это был высокий широкоплечий человек, небольшая лысина впереди не портила его красивого умного лица. Он в совершенстве знал древнееврейский язык и иногда пускался в обсуждение некоторых вопросов перевода с одним из узников лагеря. За первые десять дней в Треблинке он ни разу не поднял руку на заключенного. Его высокая темная фигура появлялась во всех уголках лагеря, но больше всего его тянуло к газовым камерам. Туда он постоянно возвращался, влекомый как бы наперекор собственной воле. Он, молча, смотрел и неохотно уходил оттуда. В некоторые моменты он казался озадаченным, как будто в нем происходила напряженная внутренняя борьба.　

Однажды, когда он возвращался после одного из таких посещений, он напал на заключенного. Он ударил его с такой яростью, что выбил ему глаз. Потом он сразу же успокоился, и, казалось, даже расстроился. Доктор сказал ему, что раненый умрет. Он может прожить еще несколько дней, но это будут дни мучений. Комендант ответил, что берет на себя ответственность за его смерть, и зашагал прочь. В тот же вечер он зашел посмотреть на раненого и прикончил его выстрелом в висок. С тех пор он постоянно нападал на заключенных, которых встречал на своем пути. Он также изобрел набор пыток, совершенство которых производило впечатление даже на других эсэсовцев. Но остальной персонал лагеря не слишком любил его. Курт Франц, молодой унтер-офицер СС, мечтавший о ярком будущем, презрительно звал его «интеллектуал».　

Поэтому коллеги отнеслись равнодушно к замечанию бывшего священника. Для них этот случай был только лишним доказательством еврейской трусости.　

— Это от их смиренности перед Б-гом, — заключил комендант.　

Но теологические размышления были весьма редкими в среде рядовых эсэсовцев, и обсуждение на этом закончилось. Все Исполнители сошлись во мнении, что практический вывод из этой истории один: каких-либо инцидентов со стороны евреев им бояться не приходится.　

Поскольку проблема дисциплины была явно решена, Исполнители посвятили свои усилия материальной организации лагеря с тем, чтобы максимально увеличить выпуск «продукции».　

По мысли своих создателей, Треблинка, как и пять других лагерей уничтожения: Освенцим, Майданек, Собибор, Белжец и Хелмно — имели двойную задачу: уничтожение и утилизация. Уничтожение евреев и утилизация их одежды, денег, имущества, различных предметов, которые им удавалось привезти с собой. Для Исполнителей утилизация была не менее важной, чем уничтожение, и Гиммлер лично настаивал на том, чтобы и этому вопросу уделялось большое внимание. Наблюдая, в ходе своего посещения Генерал-губернаторства Польши, как «сотни тысяч и даже миллионы часовых камней выбрасывают, вместо того, чтобы передать их немецким часовщикам», и пораженный этой бессмысленной расточительностью, он писал своим коллегам Крюгеру и Полю: «Я понимаю, что в каждом отдельном случае мы не можем быть мелочными… Но я прошу обергруппенфюрера Поля разработать и установить правила, касающиеся каждой детали этих операций, потому что тщательность, с которой мы будем работать сегодня, сбережет нас от многих неприятностей в будущем».　

Утилизация, как вспомогательная сторона уничтожения (это можно сравнить с выпуском побочного, но ценного продукта в промышленности) требовала не только исключительной организации производственного процесса, но и более специализированной и многочисленной рабочей силы. Поэтому в Треблинке, где до сих пор в этом вопросе царил сплошной хаос, родились предпосылки для организации социальной структуры среди заключенных.　

В тот день в конце августа, когда Треблинка праздновала первый месяц своего существования, ее общество было разделено на три абсолютно замкнутых, обособленных класса: во-первых, хозяева — Исполнители; затем помощники хозяев — украинская охрана и, наконец, рабы — евреи. Этот последний класс был образован из совершенно неотличимых друг от друга низших существ, которые находились вне признаков социальной жизни, времени и даже пространства. Эти существа находились в промежуточном состоянии между жизнью и смертью. Для этих новых видов социальной и физиологической изоляции понятие о времени — прошлое, настоящее, будущее, часы, дни, недели, годы — свелось к простому отличию между днем и ночью. Даже боль исчезла.　

Молитвы еще продолжались. Вероятно, нигде и никогда за всю историю человечества люди не были