Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Но восстание могло возникнуть от отчаяния, от сознания, что терять больше нечего, что жизнь потеряла всякий смысл. В этом случае это было бы восстание не ради чего-то, не ради какого-то идеала, и восстание против безысходности. Но еврей, настоящий еврей, воспитанный только на еврейской культуре, может быть восприимчивым к мучениям, но невосприимчивым к отчаянию. Лидия погибла, после того кик убила офицера СС, Исаак Виттенберг умер, преданный теми, за кого он решил умереть.　

Дану Ариэлю удалось уйти из гетто перед его ликвидацией вместе с остатками организации. В лесах Литвы он собрал силы и организовал отчаянную борьбу, чтобы доказать немцам, партизанам, полякам, евреям, истории и самому себе, что евреи — не трусы. Но настоящий враг, с которым он сражался, был в нем самом, и он приложил столько же старания, чтобы погибнуть, сколько другие — чтобы выжить.　

Те, кто хотел жить, понимали, что унижение было только одним из методов Исполнителей, и что они должны были бороться не против унижения, а против смерти. Этот выбор был опасным. Он вел к тому самоотрицанию, которое делало евреев соучастниками немцев в деле их собственного уничтожения. Последствия этого выбора угрожали настолько скомпрометировать имя «еврей», что мог настать день, когда никто не захочет носить его. Тогда победа Исполнителей была бы полной.　

Первый эшелон вышел из Варшавы вечером 22 июля и прибыл в Треблинку утром 24-го. Был чудесный летний день, когда первый состав из двадцати вагонов отошел от ветки, обслуживающей карьер, и медленно вкатился в Треблинку. Как только все вышли из вагонов, женщин и детей отделили от мужчин. Не представляющий никакой ценности материал, после того как они разделись, был уведен в «душ». Все произошло очень быстро и без инцидентов.　

С мужчинами это заняло больше времени, так как унтерштурмфюрер СС Макс Билас хотел отобрать двести человек для обслуживания установок. Он мог выбрать двести человек наугад, но это было бы нерационально. Билас хотел иметь двести рабов определенного вида: руководимых могучим желанием жить, годных для тяжелого физического груда и обладающих профессиональными навыками.　

Так он определял основные черты последних евреев, евреев Смерти. Для того, чтобы произвести этот отбор, он изобрел четыре испытательных теста. Последнее развлечение должно было быть разыграно в четыре действия.　

Первое испытание было простым, это был тест ни минимальную образованность. «Квалифицированные рабочие — один шаг вперед!» Большинство сообразило, что квалифицированные рабочие, будучи полезными, имеют шансы на лучшее обхождение, чем остальные. Поскольку никаких　дипломов и удостоверений не требовалось, то на месте остались стоять только те, кто был уже слишком сломлен периодом гетто, чтобы иметь хоть какие-то желания. Их увели к газовым камерам, где их жены уже заканчивали «принимать душ».　

Второй тест, предназначенный сбить с толку кандидатов и уничтожить саботажников, был более сложным: «Все, кто может говорить по-немецки, — еще шаг вперед!» Конечно, все могли заявить, что говорят по-немецки, поскольку они знали идиш. Те, кто были поумнее, поняли эту ловушку и остались.　

Другие, предполагая легкую работу переводчиков, сделали шаг вперед и проиграли — их тут же увели.　

Четыреста кандидатов подошли к третьему испытанию. Это был тест на психологическую и физическую сопротивляемость. Построенные в шесть рядов, они были окружены украинцами, вооруженными кнутами и винтовками. Макс Билас, встав перед ними, объяснил идею предстоящего испытания.　

— Евреи, — сказал он им. — Сейчас вас будут бить кнутами и винтовочными прикладами. Тех, кто упадет, застрелят, остальных помилуют. Если кто-то из вас предпочитает отказаться, у него есть право сделать это сейчас. Я не одобряю излишнего насилия и разрешаю им выйти из строя. Когда я сосчитаю до десяти, мы начнем.　

Наступило глубокое молчание. Каждого искушало желание выйти из строя, присоединиться к своей семье и покончить со всем, но загадочная сила заставляла их не двигаться, ждать, играть в игру на выживание до самого конца. Макс Билас, строгий и безукоризненный в своей черной форме, смотрел на них. Его слегка располневшее лицо придавало ему одновременно и элегантный, и порочный вид. Издали его выцветшие голубые глаза были похожи на глаза слепого.　

Стоя в первом ряду, Меир Берлинер, не сводил с него глаз. За два года, прошедших с тех пор, как он вернулся в Варшаву, чтобы разыскать своих родителей, он все еще не привык к тому, что происходило с ним. Родившись в Варшаве, он уехал из польской столицы, когда ему было тринадцать лет, после того как тайком прочел письмо своего дяди к отцу. В письме дядя приглашал брата с семьей приехать к нему в Аргентину. Так как его отец никогда не упоминал об этом письме, Меир понял, что его родители уезжать не хотели, и однажды утром, он убежал, даже не попрощавшись. Адрес дяди, написанный на клочке бумаги, был его единственным достоянием. Путь до Буэнос-Айреса занял у него два года, но когда он попал туда, он знал английский и испанский языки. В двадцать лет он сделал свой первый миллион, а в двадцать пять имел первого сына. Его жена ожидала шестого ребенка, когда он вернулся из Аргентины, чтобы найти своих родителей. Кошмар начался, когда война застала его в Варшаве. Имея аргентинский паспорт, он мог уехать из Польши, но он не хотел уезжать без　

родителей, потому что не мог забыть, какими глазами смотрела на него мать, когда он вернулся. С такой радостью она не встретила бы даже самого Мессию. Пока она целовала его руки, отец смотрел на него, бормоча что-то неразборчивое. В ту ночь он снова спал в своей старой кровати. Но, в конце концов, началось гетто. Думая, что аргентинский паспорт защитит его от облав, он не предпринимал никаких мер предосторожности, даже когда отряды украинцев и эсэсовцев переворачивали гетто вверх дном Его арестовали на улице, и в ответ на все попытки объяснить что он иностранный подданный, Берлинер не получал ничего, кроме ударов. На Умшлагплаце — площади в Варшавском гетто, куда сгоняли евреев для посадки в депортационные поезда — у него забрали паспорт, часы, деньги. Тогда он все понял.　

Когда Меир Берлинер смотрел на Биласа, у него перед глазами промелькнули родители, жена, дети. Макс Билас выпрямился и медленно начал поднимать руку. Берлинер втянул голову в плечи, и в ушах у него зазвенело. Он услышал страшный крик, и его голова взорвалась от удара.　

Так велика была воля евреев к жизни, что третье испытание длилось пятнадцать минут, и в конце даже не пришлось стрелять в тех, кто упал. Солдаты новой войны, они умерли стоя.　

Последний тест продолжался