Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Вы сошли с ума, Генс. Сошли с ума от гордости. Вы только марионетка в руках немцев, а мните себя спасителем еврейского народа!　

Оскорбленный Генс снова немедленно стал «диктатором» гетто.　

— Может быть, я и сумасшедший, но я хозяин гетто, — сказал он вставая.　

— Даже и этого нет, — презрительно ответил Виттенберг.　

— Забрать его! — прорычал Генс.　

Полицейские заколебались перед уверенностью Виттенберга.

— Посмотрите, кто хозяин гетто, — ответил Виттенберг, подходя к окну и открывая его.　

Генс подошел, и взглянув в окно, тихонько свистнул. Повсюду виднелись силуэты людей. Он быстро отступил назад.　

Виттенберг сделал знак своему штабу и они направились к дверям. Когда они пересекали порог, Генс выкрикнул с ненавистью:　

— Я доберусь до тебя, Виттенберг. Или ты, или я!　

Неотвратимое наступило. Руководители сопротивления объявили всеобщую мобилизацию.　

Генс не спал в эту ночь. Он видел, что вся его стратегия рухнула из-за одного человека. Сорок тысяч уже были уничтожены в Панеряе. Что значил один человек в сравнении с сорока тысячами уже мертвых и двадцатью тысячами, которые должны были умереть. Он не беспокоился о своей собственной жизни, он уже пожертвовал ею за свой народ, но все его усилия пропадут. Гетто ликвидируют из-за этого безумца, которому следовало уйти в лес, раз уж ему так не терпится сражаться. Так как он не мог полагаться на свою полицию, он решил настроить гетто против Виттенберга. Но тут он вспомнил изречение из Талмуда: “Когда идолопоклонник говорит: Выдайте нам одного из вас, и мы убьем его, а если откажетесь, мы убьем вас всех, — лучше все погибнем, но не отдадим добровольно ни одной души Израиля идолопоклоннику”. Это заставило его вздрогнуть.　

— Это невозможно, это невозможно, — повторял он, расхаживая взад и вперед по комнате перед своим помощником, который считал, что угрызения совести его шефа напрасны.　

— Вы сказали «ни одной души»? — спросил вдруг его помощник.　

— Да, а что? — ответил Генс, остановившись.　

— Но они же требуют не его душу, а его тело!　

Генс посмотрел на него с некоторым уважением. Подумав еще раз, он спросил:　

— Ты думаешь, люди поймут наше истолкование?　

— Они так боятся, что не будут вникать слишком глубоко.　

Остаток ночи Генс провел, подготавливая речь, с которой он на следующий день собирался обратиться к населению гетто для того, чтобы они предали Виттенберга.　

На рассвете следующего дня полиция проехала по городу, созывая население на площадь перед юденратом. Слухи о том, что немцы требуют Виттенберга, уже распространились по гетто, и все были в страхе.　

Когда в окне здания появился Генс, наступила тишина.　

Он начал с истории гетто. Он напомнил об ужасных облавах, о пропавших родственниках, о царившем тогда страхе и о том, в каком спокойствии уже несколько месяцев пребывает гетто. Затем трагическим тоном он добавил:

— Сегодня этот покой под угрозой. (Толпа задрожала). Под угрозой из-за одного человека. Я предупреждал его и его друзей. Я указывал им должный путь, но они предпочли не слушать меня. Я оставил их в покое, потому что они такие же евреи, как и мы. Но сегодня их наглость ставит в опасное положение существование всего гетто. Вчера я послал за этим человеком и потребовал, чтобы ради спасения гетто он сдался сам. Он отказался, думая, вероятно, что его жизнь более ценна, чем все наши жизни.　

Толпа уже знала, о чем он собирался просить ее, и задержала дыхание. Генс остановился и пробежал по лицам глазами, как бы выражая драму, происходившую в нем. Затем другим тоном, без патетики, он продолжал:　

— Вчера меня вызывали в гестапо. Они предложили мне выбор: Виттенберг или гетто. Сегодня ваша очередь выбирать: один человек или двадцать тысяч. Решить надо до вечера.　

Раздалось несколько выкриков: «Убить Виттенберга!», но на них никто не откликнулся.　

Виттенберг пришел в дом, где собрался его штаб, через несколько минут после речи Генса. Всем уже было все известно. Люди отводили глаза, когда проходили мимо него по улице. Он был бледен.　

— Несчастные люди, — сказал он, садясь. Никто ему не ответил.　

Они собираются предать нас. Это безумие, до чего жажда жизни ослепляет даже самые светлые умы. — И вдруг он взглянул на своих соратников.　

— Хоть на вас-то я могу рассчитывать? — спросил он агрессивно. Все подтвердили свою верность.　

— Хорошо, тогда мы должны разработать стратегию.　

— Мы загнаны в угол, — сказал кто-то, — восстание бессмысленно, если гетто против нас.　

— В любом случае его все равно скоро ликвидируют, — перебил Виттенберг. — Сегодня или через шесть месяцев, какая разница? Давайте выполнять наш план.　

— Народ обвинит нас в бойне, которую устроят немцы, — сказал кто-то еще.　

— Наплевать! Я хочу только, чтобы евреи защищались.　

Вдруг влетевший камень разбил окно, и они услышали крики: «Виттенберг трус. Он любит свою шею больше, чем гетто». На улице перед домом стояла толпа хулиганов.　

— Послушай, Исаак, — сказал его помощник. — Тебе лучше уйти отсюда. Если они найдут тебя, наш план рухнет и нам придется стрелять, чтобы спасти тебя, а я не уверен, что наши люди смогут стрелять в евреев.　

— Ты прав, — ответил Виттенберг. — Я переоденусь и уйду через черный ход. Ему дали черное платье и платок, и он молча переоделся. Но уходя, он тут же вернулся, и, глядя на своих товарищей, холодно сказал:　

— Пусть одно будет для вас ясно — я не сдамся.　

Они не осмелились поднять глаза и ничего не ответили ему. Когда он вышел, кто-то подошел к окну и сказал, что Виттенберга в доме нет, и если они не верят, то могут войти и сами убедиться в этом. Потом вернулся и сел на стул. Молчание продолжалось долго. Самый молодой из них предложил выйти на улицу и совершить самоубийство.　

Снова замолчали.　

Виттенберг не решился вернуться к себе домой. Он продолжал бродить по улицам гетто, сжимая рукоятку своего пистолета.　

Днем помощник Генса распустил слух, что немцы вызывают танки и самолеты. Новость быстро разошлась по гетто. Улицы прочесывались сворами собак. Началась охота на людей.　

К двум часам стало известно, что танки уже пришли, и половина гетто спряталась в своих тайниках.　

Доктор Гинзбург шел домой, и тут он встретил жену Виттенберга с ребенком. Она плакала. Ей удалось убежать, когда еврейская полиция собиралась взять ее как заложницу.　

— Спрячьте меня! — попросила она его.　

Ее сын смотрел на доктора, большие глаза были полны недетского горя.　

Доктор повел их, чтобы спрятать в тайнике в своем доме. Другие жильцы смотрели на нее враждебно, но доктор успокоил их, сказав, что он отвечает за все.　

Шум