Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Они чувствовали себя растоптанными дьявольской силой, неизмеримо большей чем они сами, и шли на это собрание, чтобы не испытывать совершенного одиночества, чтобы хоть на несколько часов почувствовать рядом чье-то тепло.　

Дан Ариэль был взволнован. Помещение быстро наполнялось. Здесь уже было больше 200 молодых людей. Они говорили низкими испуганными голосами, и весь дом, казалось, мягко жужжал. Все в них говорило о нищете, страхе и растерянности: их большие не по размеру шапки, спускающиеся на глаза, их истощенные лица, но больше всего их глаза, увеличившиеся от голода и отупевшие от страха. Огромное чувство любви к ним наполнило его, и на какое-то мгновение он подумал, хватит ли у него смелости отнять у них все иллюзии, не лучше ли будет дать им спокойно умереть в их упрямом стоицизме. Они казались ему одновременно и очень близкими и очень чужими — близкими из- за своего несчастья, чужими из-за своего отказа сопротивляться. И это покорное подчинение страданию восстанавливало его против них. «Евреи как-то особенно созданы для страданий и в этом их несчастье», — думал он. Он принял решение: он сделает из них бойцов.　

— Братья евреи, — начал он. Он почти не повысил голоса, но напряжение было так велико, что все смолкли. — Прекратите слушать тех, кто обманывает вас. Из 60000 евреев Вильнюса осталось не больше 20000. Где те тысячи людей, которых депортировали, где женщины и дети, которых забрали, где тысячи взятых в Йом-Кипур, где все те, кто не дошел до гетто? Ни один из этих людей не вернулся, потому что их забрали в Панеряй. А Панеряй означает смерть.　

Он остановился и окинул взглядом собравшихся. Все смотрели на него не двигаясь, молча, непроницаемо.　

— Бросьте иллюзии! Ваши дети, ваши мужья, ваши жены мертвы. Панеряй — это не трудовой лагерь, никто еще не вышел оттуда живым. Гитлер намерен уничтожить всех евреев Европы, и начал он это с Литвы. Мы слабы и безоружны, но разве должны мы поэтому разрешать вести себя на убой как баранов?　

Люди заволновались.　

— Есть только один способ ответить мясникам — восстание. Не разрешим больше ни одному еврею покидать гетто, ответим ударом на удар, кровью за кровь. Давайте, по крайней мере, защитим нашу честь, поскольку наши жизни не принадлежат больше нам самим.　

Все замерли. Никто не мог говорить. Глаза у всех сверкали, а у многих они были полны слез. Дан Ариэль, который был　также взволнован, как и его слушатели, тоже молчал. Он не знал, выиграл он или проиграл, и ждал реакции собрания с таким же напряжением, с каким штангист стоит на помосте с поднятой штангой, прежде чем сбросить ее на пол. Вдруг раздался голос, одинокий и дрожащий. Дану показалось, что никто не подхватит песню, но когда зазвучал второй голос и почти одновременно третий, произошло чудо. Все помещение словно взорвалось. Это была не песня, а крик. «Ха-Тиква»[2] стала криком ненависти, песней отчаяния и надежды, ответом на немецкую фашистскую песню.　

На следующий день в гетто воцарилась новая атмосфера. Каждый, кто был на митинге, стал пропагандистом идеи сопротивления. Одни слушали их с симпатией, другие боялись, что эта затея плохо кончится. Некоторые считали, что трагедия, которую переживает еврейский народ, послана ему Б-гом как наказание, и что эти молодые сионисты, которые говорят о чести еврейского народа, а сами даже не верят в Б-га, просто безответственные юнцы. Что они знают о чести еврейского народа или о его миссии? Но большинство было слишком забито, чтобы слушать или спорить. Для них имело значение только одно — жить, выжить — и чем больше их запугивали, тем важнее это становилось.　

Благодаря серьезным организационным усилиям были налажены контакты со всеми другими организациями: Поалей Цион (Сионистской социалистической рабочей партией), Бундом (несионистской социалистической партией), Бетар (молодежной группой экстремистских сионистов) и коммунистами.　

23 января на чердаке дома 6 по Рудницкой улице состоялось первое общее собрание участников Сопротивления. Вначале обсуждалось спокойствие, царившее в других гетто и скептицизм евреев. Было решено послать сообщения в другие города, чтобы предупредить людей и чтобы урок Вильнюса не был напрасным. Пронести эти записки было поручено двум сестрам Зильбер, Сарре и Розе. Обе они были блондинками, не похожими на евреек. Именно их арест на обратном пути в Вильнюс и открыл Исполнителям существование движения Сопротивления в гетто.　

Затем долго обсуждался вопрос, где следует сражаться — в гетто или в лесу. Идеалисты хотели сражаться в гетто, чтобы привлечь всех евреев к финальной демонстрации чести. Реалисты думали, что сражаться в лесу эффективнее.　

В конце дискуссии Исаак Виттенберг, рабочий-коммунист, который должен был возглавить Объединенную Организацию Партизан, предложил оставаться в гетто до конца, чтобы навязать врагам заключительное сражение и затем бежать, захватив с собой сколько можно будет людей, по заранее разработанным маршрутам.

— Как коммунист, — сказал он, — я считаю, что сражение в гетто неразумно, но как еврей я чувствую ответственность за своих братьев.　

Но откуда они могли узнать, когда будут ликвидировать гетто? Было решено устроить молодую девушку с арийской внешностью в штаб-квартиру гестапо. Это был очень смелый план, и возможно поэтому, он удался.　

Когда Виттенберг упомянул о красивой молодой девушке с арийской внешностью, все подумали о Лидии. Мало было мужчин в еврейской общине Вильнюса, кто не был в нее влюблен. Ее отца одним из первых забрали в Панеряй и после этого она исчезла. Потом узнали, что она живет в арийской части города. Один литовец взял ее к себе и зарегистрировал как дочь. Когда ей предложили пойти работать в гестапо, она согласилась, и ее глаза загорелись. Исаак Виттенберг решил лично поговорить с ней. Его встревожил тон, которым она ему отвечала.　

— Лидия, — сказал он, — это очень опасно.　

Она долго смотрела на него. Впервые у нее были глаза взрослой женщины.　

— Я люблю опасность, — ответила она. — И никакая опасность не заставит меня забыть, что они сделали с моим отцом.　

— Но ты еще совсем молодая девушка, Лидия!　

— Я больше ничто. Я больше не девушка, не женщина. Я только ненависть. Я живу только чтобы отомстить. Я никогда не увижу Израиля, я никогда не буду любить, не буду иметь детей или свою семью.　

Виттенберг был сильным человеком, и его нелегко было растрогать. Он знал, что борьба, которую он начал, восстание, которое он хотел организовать, могли закончиться только его смертью, и он требовал наивысших жертв от всех окружающих мужчин. Но даже сейчас, в глубине души, он сохранил веру в жизнь, в человека, в будущее. Он был