Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Хотя доктор Гинзбург был молодым практикующим врачом, он пользовался большим авторитетом в еврейской общине Вильнюса. Еще студентом он принимал участие в сионистском движении, и с тех пор сохранил не только большую целеустремленность, но и дух решительности и готовности к действиям. Это вызывало к нему большое доверие у всех, кто его знал. Он был физически очень силен и не мог представить себе, чтобы человек мог сдаться. Даже если его охватывали сомнения, он никак этого не показывал. Эти события виделись ему очередным испытанием для еврейского народа.　

Выйдя на улицу, он подумал о том, со сколькими людьми ему удастся поговорить в течение дня — с десятью, самое большее с пятнадцатью, ведь придется научить их не предпринимать ничего необдуманного, а ожидать приказаний. Только теперь он понял, что известие об убийстве в Панеряе может вызвать восстание.　

Все эти мысли нахлынули на него разом, пока он шел. Гетто было спокойно, улицы безлюдны. Он подумал, что люди, вероятно, все на площади перед юденратом, и решил пойти туда. В этом случае он сможет переговорить сразу с несколькими. Площадь находилась примерно в трехстах метрах от его дома. Ускоряя шаг, он мысленно готовил речь: «Друзья, нас обманули! Панеряй — не рабочий лагерь…»　

— Доброе утро, доктор! — чей-то голос прервал его мысли. Его приветствовал пожилой человек. Он сидел на стуле перед дверью. Доктор не узнал его и не хотел останавливаться. Он собрался идти дальше, когда старик сказал:

— Я думаю, Вы правы, доктор. Кажется, к нам в гетто вернулся покой. Вчера даже не было облавы.　

Понимая, что старик просто хочет, чтобы кто-то подтвердил его надежды, доктор почувствовал, что обязан сказать ему правду. Лучше сказать ему все. Он, видимо, так верит мне, что может быть удастся удержать его от полного отчаяния и от возможности совершить что-то неразумное.　

— Послушайте, я должен вам кое-что сказать. Это очень важно, — начал он.　

— Ну? — спросил старик довольно бодрым голосом.　

— Панеряй — это не трудовой лагерь.　

Он остановился. Лицо старика оставалось бесстрастным, как если бы он не понимал, о чем говорил доктор. Молчание старика обеспокоило его. Он понял, что-то в его словах оттолкнуло старика. Чувствуя себя неловко, он продолжал:　

— Никто не мог себе этого представить, потому что это невероятно, только ненормальный мог придумать такое. И Германия казалась такой цивилизованной страной. Но теперь больше нет сомнений. Утром ко мне пришла молодая женщина, ей удалось убежать из Панеряя. Это чудо, что она осталась жива. Всех остальных расстреляли!　

Доктор понизил голос в конце фразы как бы желая смягчить значение последних слов. Старик моргнул, его лицо дрогнуло и снова приняло безразличное выражение.　

Доктор подумал, что он говорил слишком тихо и старик не услышал его.　

— Всех остальных убили, — повторил он, подчеркивая каждый слог. Старик не пошевелился. Доктор подумал, что он глухой.　

— Убили! — крикнул он.　

Старик не шевельнулся. Доктора охватило сомнение. Молчание старика раздражало его, и он стал говорить не щадя.　

— Панеряй — значит смерть. Все люди, которых забрали туда — убиты. И тоже будет с нами. Нас всех уничтожат.　

Потрясенный собственной жестокостью, доктор замолчал. Тогда губы старика зашевелились и упрямо, как ребенок. Он сказал:　

— Это неправда.　

Доктор смотрел на него, окаменев. Значит и старик давно думает об этом, хотя вести о Панеряе еще не разнеслись по всему гетто. Но эта правда была настолько страшной, что он не в силах решиться ее принять, поэтому и разыгрывает комедию надежды. И доктор понял, что сейчас говорить человеку правду было бы просто непростительно. Он взглянул на старика и извинился.　

— Да, это неправда! — сказал доктор и ушел.　

Он пошел медленнее, обдумывая произошедшее. Он снова обрел контроль над собой, но теперь видел проблему в ином свете. Он понял, что был вдвойне слеп, что многие подозревали правду, но предпочитали оставаться в неведении, которое защищало слабых от отчаяния. Доктор не имел права отнимать у них надежду. Он решил говорить о Панеряе только с надежными людьми.　

На площади у юденрата он встретил своего бывшего одноклассника, адвоката и, отведя его в сторону, рассказал историю Песи.　

— Зачем создавать атмосферу паники? — спросил адвокат. — Мы должны успокаивать и подбадривать людей.　

— Но как можно подбадривать людей, когда их готовятся убить?　

— Кто тебе сказал это? Женщина, которая наполовину сошла с ума? Мы не можем начать восстание, которое будет стоить всем нам жизни из-за женских кошмаров. Пока у нас нет доказательств, мы ничего не будем делать.　

Доктор попросил его прийти и послушать рассказ самой Песи. Вначале адвокат отказывался, но поскольку доктор настаивал, он, наконец, согласился.　

Адвокат был членом юденрата и хотел порядка. Он был хорошим евреем и честным человеком, но боялся, что этот непроверенный рассказ может привести к неприятностям. Он решил быть очень осторожным. Он готов был поверить, что евреев убили, но не с такой методичностью, как говорил его бывший одноклассник. Женщина могла быть сумасшедшей, или хотела создать панику в гетто, ей нельзя было доверять полностью.　

Они подошли к дому. Доктор чувствовал себя подавленным, он сомневался, стоит ли продолжать разговор. Вначале старик, потом его бывший одноклассник — каждый по-своему показали ему, что их заботила не правда, а надежда.　

Когда доктор вошел в комнату, Песи не было. Его жена сидела на полу, опершись спиной о стену. Она увидела мужа, но у нее не было сил даже улыбнуться. Доктор поспешил к жене и помог ей подняться. Она казалась очень усталой, и он не решился спросить ее, где Песя.　

Монотонным голосом жена сама рассказала, что после его ухода пришло несколько соседей, и она попросила Песю рассказать о том, что она видела. Вначале все ей очень сочувствовали, но когда она начала рассказывать о Панеряе, одна из женщин, чьи родные пошли направо, назвала ее лгуньей. Песя настаивала, но они заставили ее замолчать, со словами, что у них и так достаточно горя, разве она не знает. Песя начала плакать и они ушли. После их ухода она еще долго плакала: «Я не хотела обидеть их. Почему они так обошлись со мной?» — повторяла она. Потом она решила уйти, жена доктора была не в силах удержать ее. Она, должно быть, бродит по улицам гетто, отвергнутая общиной, после своего рассказа о том, как она потеряла семью.

— Она сказала что-нибудь, когда уходила? — спросил доктор.　

— Да, — ответила жена. — Она сказала, что лучше было не возвращаться из Панеряя. Адвокат тихонько