Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

перебросил винтовку в правую руку и призывал нас напасть на других охранников, не позволить вести себя на смерть, как овец. Но все мужчины, наклонив головы, шептали: «Шма, Исраэль».　

— Евреи, — кричал офицер. — Защищайтесь! Убейте нацистских бандитов! Смотрите, они боятся нас!　

Охранники не знали, что делать. Тогда вперед вышел эсэсовец, спокойно поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Охранник, которым защищался украинец, закричал и упал. Украинец поднял его. Эсэсовец выстрелил второй и третий раз. Советский офицер закричал, чтобы мы легли, но никто не шевельнулся.　

— Зачем он это делает? — пробормотал мой муж. — Это бесполезно. Он все равно погибнет и мы тоже. Так зачем?　

Голос офицера слабел. Наверное, пули эсэсовца попали в него через тело охранника. Эсэсовец с винтовкой в руке приближался, готовый стрелять. Потом все произошло очень быстро. Украинец оставил охранника, которым он прикрывался, отскочил назад и побежал. Эсэсовец остановился, вскинул винтовку, прицелился и с полным спокойствием начал стрелять. После первого выстрела украинец споткнулся, после второго он упал. Он попытался подняться, но третья пуля настигла его. Тело рванулось и затихло.　

Эсэсовец приказал двум евреям подойти, взять тело офицера и идти во главе колонны, таща его за ноги.　

Мы снова тронулись вперед. Мужчины шептали молитву о мертвом. Моя маленькая дочь начала плакать. Всхлипывая, она спрашивала: «Мама, где мы? Я боюсь, я боюсь».　

Я укачивала ее и говорила: «Не бойся, моя дорогая, мы на пути к небесам. Спи, дитя мое. На небесах так чудесно».　

Доктор слушал с большим вниманием, но эта история, рассказанная как бы в полусне, казалась ему нереальной. Его недоверие усилилось, когда Песя начала рассказывать о Панеряе.　

— Мы шли как похоронная процессия. Два человека впереди тащили тело, а все остальные пели «Эль мале рахамим». Дорога была пыльной, и наши усталые ноги поднимали высоко над замлей облака пыли. Когда вдали показался лес, мужчины запели громче. Тихий шепот перешел в громкое ревущее пение и время от времени из хора прорывался сильный и красивый голос, полный молящей любви: «Слава нашему Б-гу, слава Вечному, будь благословенно Имя Его». Голос поднимался, резкий и лихорадочный, потом быстро падал и терялся в общем хоре. Мысленно мы были уже с душой того Справедливого Человека, чья голова билась о каждый камень дороги.　

Я не заметила, как мы вошли в лес. Вдруг послышались крики, ругань, удары. Появилась колючая проволока и в ноздри ударил ужасный запах. Мы остановились. Я не знаю, как это случилось. Я крепко держала на руках дочку и закрыла глаза. Я открыла их, когда муж сказал мне: «Прощай!» Он был очень спокоен и внимательно смотрел на меня. «Прости меня! — добавил он. — Я ошибся».　

По пять человек люди выходили вперед, проходили метров сорок и останавливались. Затем раздавался залп, и они исчезали.　

Когда впереди меня уже никого не осталось, я сама пошла вперед. Я не боялась, я уже перестала жить. Вдруг почти под ногами я увидела огромный ров, заполненный телами. Я не услышала выстрелов, но почувствовала боль в руке. Я упала вперед, думая: «Это все, я мертва». И потеряла сознание.　

Доктор смотрел на эту женщину, которую спасло чудо. Ее лихорадило. Он подумал, что она бредит или у нее помутилось сознание. Он не мог поверить этому чудовищному рассказу, который казался порождением помутившегося рассудка.　

— Успокойтесь, Песя! — сказал он ей. — У Вас высокая температура и Вам приходят в голову кошмары.　

Но Песя не слышала его.　

— Я открыла глаза. Было темно и холодно. Я пыталась повернуться, но не могла.　

Доктор попросил жену принести горячей воды и хотел развязать самодельную повязку на руке у Песи. Но женщина была в таком напряжении, что он не мог оторвать руку от ее тела.　

— Моя маленькая дочка была мертва, наверное, она умерла от удушья. Я не знаю, как я выбралась из-под всех тел, которые лежали на мне. Я помню, что я ползла. Где-то была колючая проволока, но я смогла проползти под ней. Я так боялась, что ползла еще очень долго, потом поднялась и побежала. Потом я встретила крестьянку. Она дала мне это платье и букет, повязала мне тряпкой руку и посоветовала вернуться в гетто под видом крестьянки, продающей цветы. Когда я пришла сюда, я спросила, где Вы живете. Никто не знал. Я не помню, как я попала сюда. Но я была уверена, что Вы здесь.　

— Бедную девочку, наверное, били, — сказал он жене. — Она вся горит. Но откуда, черт побери, она взяла всю эту историю?　

— То, что мы переживаем сейчас, слишком тяжело для таких детей, как она, — ответила жена.　

Доктор снял повязку с руки Песи. Тряпка была вся красная от крови. Он отодвинул руку от тела.　

— Она действительно ранена, — сказал он.　

Жена принесла кастрюлю воды. Доктор положил руку Песи себе на колени. Наверху у плеча была безобразная черная рана.　

— Это похоже на пулевое ранение, — пробормотал он.　

Он намочил в воде носовой платок и наклонился, чтобы почистить рану. Что-то застряло в ней. Он наклонился ближе и вдруг замер от ужаса.　

— Сарра! Это же красные муравьи из леса!

Глава II

Доктор Гинзбург долго стоял, оцепенев, не в силах произнести ни слова. Он уже не думал о Песе. Он думал обо всех тех, кто ушел и уже никогда не вернется. Глубокое горе охватило его.　

— Почему? — спросил он вслух, как бы говоря сам с собой. — Почему их убили? Он вспомнил все облавы, начиная с самого начала, он представил себе лица тех, кого забрали. Знали ли они?　

— Давид! — мягко позвала его жена. — Что с нами будет? Он вопросительно посмотрел на нее.　

— Что это значит? — продолжала она. — Почему их убили?　

Я не понимаю. Что они сделали? Почему их уничтожили, а нас оставили в живых?　

— Я не знаю, Сарра. Я не понимаю, — ответил он растерянно.　

— Он представил себя в толпе, идущей в гетто. И вдруг он понял, это было как озарение.　

— Но, — его голос слегка дрожал, — их не выбирали!　

— Это значит, что… — она не осмелилась закончить фразу.　

— Да, мы приговорены все.　

— Что с нами будет? — снова повторила она ровным голосом. Доктор пришел в себя.　

— Мы должны предупредить всех. Отныне мы не позволим никого забирать отсюда. Мы должны решить: или сопротивляться в гетто, поскольку в любом случае нам нечего терять, или попытаться бежать. Мы еще поговорим об этом позже. Теперь самое главное — предупредить как можно больше людей. Ты позаботься о Песе, а я пойду и расскажу