Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

любая иллюзия, она глупа. Да и кто сможет убежать из Вильнюса и добраться до Белостока и Варшавы? Молодые и здоровые! А слабые, старики и дети останутся в городе, приговоренные к уничтожению. А когда трагедия достигнет тех городов, где мы думаем найти убежище, она застанет нас одинокими, совершенно дезориентированными и морально сломленными тем бесполезным трусливым актом, который мы бы совершили, бросив свой народ. Возможно, мы уже сейчас достаточно виновны в такой трусости. Вот почему нашим первым ответом должно быть: побег — это не решение проблемы.　

Какие же шансы есть у евреев? Каким бы жестоким ни был ответ, мы должны ответить ясно: их нет. У евреев нет ни малейших шансов спастись от уничтожения. Нескольким десяткам, может быть, сотням, удастся уцелеть. Но для нашего народа в целом, для миллионов евреев, живущих на захваченной немцами земле, нет ни малейших шансов. Что же нам делать, если, с одной стороны, мы не можем бежать, а с другой — нас истребляют?　

Дан Ариэль секунду помедлил, а затем другим тоном произнес:　

— Наше единственное решение — готовиться к бою прежде, чем мы умрем.　

Наступила долгая мучительная тишина. Бывает правда, которую трудно вынести. Некоторые должны были еще подготовить себя к этой правде. Яков был первым, кто смог ответить:

— Вся наша жизнь, — сказал он, — была направлена на то, чтобы попасть в страну Израиля, это только несчастный случай, что мы еще в изгнании. Европейское еврейство переживает сейчас катастрофу, но мы порвали с ним в тот день, когда присоединились к движению. Мы воспитывались, чтобы работать и бороться в стране Израиля, а не здесь. Ради этой цели мы пожертвовали всем — нашими радостями, нашими ночами, нашим отдыхом и даже нашими семьями. Я не трус, но я спрашиваю: имеем ли мы право пожертвовать страной Израиля ради бесполезной битвы здесь? Кто мы — романтические мечтатели или строители будущего? Для меня единственное будущее еврейского народа только в стране Израиля, и только строительством этой страны мы можем спасти наш народ.　

— Яков, — перебил Давид Розен, — я хочу задать тебе один вопрос: что ты скажешь детям Израиля, когда они спросят тебя, а что ты делал, когда уничтожали тысячи и миллионы наших братьев?　

— Ну, я… — Яков заколебался.　

— Ты скажешь им: «Мы спасали наши шкуры, мы стали королями подполья. Конечно, это было не очень героически, зато мы остались живы».　

— Нет, Давид, — проговорил Яков, — ты меня не понял. Я не боюсь, по крайней мере, не больше, чем любой. Я не трус, но смерть, о которой говорит Дан, кажется мне совершенно абсурдной и бесполезной.　

Им не было еще и 20 лет, а они говорили о смерти как ветераны или философы. Но эта смерть была не просто возможностью или гипотезой: она была определенностью, и только способ смерти зависел от их выбора, и этот выбор был очень трудным. Давид продолжал:　

— Ты прав, Яков, думать нужно только о будущем, поскольку настоящее мертво. Но над нашим народом нависла двойная угроза. Во-первых, физическая угроза уничтожения. Но есть еще и моральная угроза, которая даже серьезнее первой, — это как нас уничтожают. Если ни один еврей не окажет сопротивления, кто же захочет когда-нибудь снова быть евреем? Со времени разрушения Храма и героической обороны Масады вся наша история — это сплошное уничтожение и беспомощность. Если нас сейчас истребят, как мы можем надеяться, что новое поколение, которое родится в стране Израиля, будет сильным и смелым? В чем будет оно искать источник героизма? Это наш долг обеспечить их будущее. Мы должны бороться за честь нашего народа, и тогда наша смерть не будет бесполезной.　

Все молчали и пытались представить себе, как выглядит смерть. Вдруг заговорил Нахум Эпельбаум:　

— Я не против смерти, — начал он глухим голосом.　

Ему было 17, но он выглядел тридцатилетним. Это был　высокий, крепко сколоченный парень с телом, покрытым густыми черными волосами. Никто и никогда не видел его расстроенным или усталым. Его сила снискала ему прозвище «Бык».　

— И я не против, если мне поставят памятник в стране Израиля. Но мы не хотим действовать, как дураки.　

Эти простые слова прозвучали контрастом с тем, что говорили другие.　

— У нас есть ответственность за будущее, но мы также несем ответственность за 20000 евреев, которые еще находятся в Вильнюсе. Если верить Дану, они все знают. Я готов. Я думаю, Дан знает обо всем больше меня, но у нас еще нет полной уверенности. Мы не хотим начинать чего-то такого, что может принести им смерть, потому что история не простит нам этого.　

Вернувшись к более практическим проблемам, Нахум разрядил атмосферу, и дискуссия стала общей.　

Потом продолжал Дан Ариэль:　

— Конечно, доказательство того, что наш народ приговорен к уничтожению, может быть получено только тогда, когда последний еврей упадет, скошенный смертельной пулей. Но именно сегодня мы должны выбрать — или подготовить себя и евреев гетто к борьбе, или отдать себя на милость победителя.　

— Предположим, что евреи не захотят сражаться?　

— Это будет нашей работой — заставить их захотеть. Мы развеем их иллюзии, предложим им выбор — умирать в бесчестии или умирать в борьбе.　

— Из двух решений я всегда выбираю третье, — пробормотал Нахум.　

— Что же именно? — спросил Дан Ариэль.　

— Ничего. Просто я вспомнил, как мой отец, бывало, говорил: из двух решений я всегда выбираю третье.　

Идея вооруженного сопротивления была рождена. Сионистская молодежь пересмотрела свои взгляды: если не жить, то, по крайней мере — сражаться. Пока одни наводили контакты с другими сионистскими группировками и с коммунистами, Дана Ариэля назначили ответственным за неорганизованную молодежь и за всех тех в гетто, кто был способен принять участие в борьбе. Задача была трудной, потому что для того, чтобы убедить людей сражаться, необходимо было прежде всего лишить их надежды. Что он мог предложить им вместо иллюзий? Почетная смерть — это еще не очень много. Но он говорил с такой верой, что скоро в гетто зародилась идея самообороны.　

Первый публичный митинг состоялся 31 декабря 1941 года. Снег, непрерывно падавший целую неделю, покрыл все вокруг, и даже гетто казалось чистым. Из арийской части города слышались крики, смех, пение. Отрывки из песни «Хорст Бессель» оскорбляли уши людей, которые тайно пришли к дому 2 по улице Страшуна, где должен был состояться митинг. «Когда еврейская кровь потечет под нашими ножами», — слышали они и еще ниже наклоняли головы, как если бы чувствовали холод лезвия у своего горла. Чувство беспомощности больше не вызвало у них гнева. Они страдали слишком много.