Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

до вечера. Уцелевшие после третьего испытания были разделены на две труппы. Одну послали переносить тела из газовых камер во рвы, а другую таскать одежду убитых на большое открытое место, где ее нужно было складывать в кучи. Все это они должны были делать бегом, не останавливаясь. Тех, кто спотыкался или тащил недостаточно большие связки одежды, били по лицу — делали отметки, как отмечают деревья перед вырубкой, и все они были уничтожены в конце дня.　

Когда последний труп был брошен в ров, наступила ночь. Уцелевшие, которых осталось не больше двухсот человек, получили по миске теплой воды, в которой плавало несколько кусочков картошки. Только некоторые смогли есть. Потом их заперли в бараках с песчаным полом. Треблинка прошла свой первый день.　

После того, как начали сыпаться удары, Меир Берлинер действовал, как автомат. Он чувствовал себя удивительно спокойно и просто. Он понимал, что все кончено, что даже если ему удастся выжить еще несколько дней, все равно ему никогда не уйти из Треблинки.　

Группа мужчин собралась в углу барака и начала читать вечернюю молитву. Их голоса монотонно гудели в тишине, наступившей после дневного шума. Берлинер задремал.　

Постепенно к ним стали примешиваться другие голоса: каждый хотел произнести Кадиш — заупокойную молитву — по членам своей семьи, которые были убиты в этот день. Снова разбудив боль, молитва приносила им некоторое утешение. Многие мужчины, которые давно уже не верили в Б-га и не молились, вновь открывали для себя слова молитвы по мертвым — Исгадал веискадаш — «Да возвеличится, да освятится…» Слова текли ровно как слезы. Б-г стал необходимостью, и они вновь открыли его для себя, вытащив из глубин памяти. Б-г жил в молитвах, и потому что они не хотели расстаться с Ним, они не могли перестать молиться. Но моменты облегчения прерывались внезапными приступами боли, и голоса поднимались, угрожая, вопрошая, обвиняя.　

Меир Берлинер, вздрогнув, проснулся. Его лицо было мокрым от пота. Через несколько секунд он вспомнил, где находится, и понял, откуда идут голоса. Внезапно его охватило ужасное бешенство.　

— Заткнитесь! — закричал он. — Прекратите эту ерунду! К кому вы обращаетесь? Кого вы славите?　

Бормотание, которое на мгновение замолкло, возобновилось.　

— Какой Б-г? Какое милосердие?! Бросайтесь на своих убийц, если вы хотите что-то сделать, но прекратите эти бесполезные молитвы. Непрекращающееся бормотание раздражало Берлинера. Ему хотелось обидеть их.　

— Это за то, что забрали ваших отцов и матерей, за то, что убили ваших детей, вы благословляете Его имя? Нет, это неправда. Б-га нет, потому что если бы Он был и разрешил весь этот ужас, Он был бы Дьяволом.　

В темноте к Берлинеру подошел человек и схватил его за руку. Это был Пинхас Альтер, хасид. Вся его семья сегодня была отправлена в газовую камеру. Но его фанатичная вера была настолько велика, что он видел в этом тяжелом испытании новый знак заботы Б-га о своем народе. Он решил жить для того, чтобы открыть таинственное значение этой катастрофы.　

— Наши мудрецы учили нас, — сказал он тусклым голосом, — любить Создателя, благословлять Его Имя и в милости, которой он одаряет нас, и в наказании, которое Он на нас насылает.　

— Отстаньте от меня! — воскликнул Берлинер, отворачиваясь от него. — Держите свой идиотизм при себе!　

Но религиозный человек сжал его руку еще сильнее. У него было вдохновенное лицо фанатика. В нем не было ни малейшего следа мягкости или вежливости. Берлинер заколебался.　

Фанатик заметил это и сказал:　

— Слишком много евреев оставили иудаизм. Это может быть предупреждением. Мы не имеем права нарушать Завет, данный нам Б-гом.　

Несколько человек собралось вокруг них, прислушиваясь. Гнев Берлинера сник, он чувствовал, что отчаяние истощило его.　

— Если Б-г наказывает еврейский народ за то, что он не соблюдает Закон, то почему Он наказывает и тех, кто соблюдает его? Почему Вы здесь, если Вы живете только в страхе Его разгневать? Если бы Он наказывал только неверующих, я бы понял это, но ведь Он не пощадил никого — ни набожных мужчин, ни детей?　

Берлинер подумал, что спор бесполезен, что здесь не время и не место обсуждать вопросы теологии, но с удивлением заметил, что вокруг них собрались люди. Хасид спорил, соблюдая все формы талмудической схоластики. Он делал частые ссылки на традиции.　

— Старые раввины, — сказал он, — верили, что когда в Израиле еврей уходит из общины, вся община в трауре. Мы все в ответе за то, что делает каждый еврей.　

Берлинер не хотел больше спорить. Ему казалось, что они говорят на разных языках. Он лег на спину и закрыл глаза. Он чувствовал себя еще более одиноким и отчаявшимся.　

Хасид еще стоял рядом. Он посмотрел на Берлинера, как бы раздумывая, и сказал:　

— Треблинка — это пропасть. Здесь нельзя жить без Б-га.　

Не открывая глаз, Берлинер проговорил:　

— А я и не хочу жить. Я хочу мстить. — Он впервые подумал об этом, но внезапно эта мысль заполнила все его существо.　

На следующий день их разбудили еще до рассвета, кнутами выгнав из барака. Тех, чьи лица были отмечены ударами, и кто накануне избежал проверки, увели прочь.　

Последние уцелевшие стояли в очереди перед маленькой полевой кухней, когда они услышали гудок паровоза. Удары, которые на некоторое время прекратились, снова посыпались. В этот день новый контингент тоже прошел селекцию. Их подвергли тем же самым испытаниям. Но если первые три теста нужно было пройти только один раз, то четвертый был постоянным. Это была эра «фонарей под глазами». Хотя и очень примитивная, но эта система давала Исполнителям определенные выгоды. Во-первых, она позволяла безошибочно узнавать и затем уничтожать плохих работников, а во-вторых, создавала в заключенных своего рода «комплекс лица», который либо приводил к их физическому уничтожению, либо полностью лишал человеческого достоинства.　

У узника Треблинки было два способа не оказаться отмеченным. Первый состоял в демонстрации его усердия. Он должен был работать, не позволяя себе ни единой секунды передышки. Но поскольку он никогда не мог знать, будет ли связка одежды, которую он выбрал, считаться достаточно большой, или тело, которое он тащит, достаточно заметным («умные» первыми выбирали женщин и детей, что приводило к тому, что всех их отмечали), заключенный был склонен работать выше своих сил. Но условия жизни — постоянные избиения, недостаток сна, плохая пища, к которой он зачастую не в состоянии был даже　притронуться — и постоянное стремление превзойти самого себя приговаривали заключенного к смерти от истощения тем быстрее, чем больше он старался показать свое усердие.　

Узники быстро поняли эту опасность