Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Однажды, когда его назначили раздевать женщин, он увидел стоящую перед ним голую девушку не старше 18 лет. Если бы не то обстоятельство, что после того, как женщины уходили, нужно было стремглав бежать с их одеждой на сортировочную площадку, это была «хорошая» команда, потому что во время раздевания узников особенно не били, разве только, если происходящее вдруг возбуждало дежурных эсэсовцев и украинцев.　

Когда появилась эта девушка, он почувствовал смутное раздражение. Это было еще на уровне рефлекса. Как подопытная собака Павлова, он уже умел предугадать, какое событие принесет больше ударов. Кроме того, он знал, что один удар в лицо равен смерти. Эта смерть могла быть отложена на день, иногда на два или три дня, но она приходила неотвратимо. Отмеченные ударом в лицо получили свое имя на лагерном языке. Их называли «клепсидры» — водяные часы. Подбитый глаз, синяк на щеке или порез на лице были роковыми знаками. Каждый вечер Исполнители посылали за клепсидрами. Те, кто по доброй воле выходил вперед, получали быструю смерть — «как награду за честность», по выражению Макса Биласа: пулю в затылок на краю рва в «госпитале», где высились пирамиды тел. На краю рва — для того, чтобы тело само падало вниз. А пуля — в затылок, так что все было справедливо. Тех, кто не выходил, когда их вызывали, разрубали на смерть лопатой. Это часто было дольше и всегда безумно мучительно. С того момента, как клепсидра получал отметку на лице, его охватывали ужасные сомнения. Конечно, были легкие смерти. Легчайшая смерть, которая, однако, была привилегией немногих, случалась в течение дневной работы — от слишком сильного удара винтовочного приклада или дубинки. Конечно, он мог добровольно выйти вперед, когда вызовут, но на самом деле так поступали только самые отчаявшиеся. Действительно, поскольку у узников не было зеркала и не было связи с другими работающими, человек, получивший удар в лицо в течение дня, не был уверен, что этот удар оставил след. Поэтому некоторые, у кого и не оставалось на лице следов, выходили вперед и были казнены, хотя могли прожить еще несколько дней Клепсидры оказывались перед лицом жестокой и неразрешимой дилеммы: выйти вперед или делать вид, что удар не оставил знака на лице, и тем самым рисковать принять ужасную смерть. Воля к жизни приводила обычно к тому, что они готовы были идти на риск, что еще больше увеличивало страх стать клепсидрой.　

Раздражение, которое почувствовал Берлинер, было вызвано внезапным напряжением всего его существа. В его бедном атрофированном мозгу уже сложилась рефлекторная цепь: происшествие — удар — клепсидра — смерть. Его чувствительность была уже достаточно омертвевшей, чтобы он ощутил всю трагичность этой цепи, но, тем не менее, красный цвет вспыхнул в его затуманенном мозгу. Этот свет сказал ему: «Опасность!» Но, смутно чувствуя приближение опасности, он был совершенно неспособен придумать хоть малейшую защиту, и одновременно заинтригованный и раздраженный, он продолжал стоять.　

Девушка была очень красивой, но ее глаза сверкали безумием. Ее мать, которая еще раздевалась, пыталась удержать дочь, но она оттолкнула ее в сторону властным жестом.　

— Отстань, мама! Оставь меня в покое со всеми твоими хорошими советами и со всей своей мудростью!　

Потом она повернулась к Берлинеру, гордая и соблазнительная. Берлинер смотрел на нее, не видя.　

— Спаси меня, — сказала она, — и я буду твоей слугой.　

Ее голос был напряженным, она медленно произносила каждое слово.　

— Спаси меня, и я отдам тебе то, в чем отказала моему жениху. Мать медленно начала плакать.　

— Посмотри на меня, я красивая. Посмотри на меня, я должна умереть. Посмотри на мое тело, как оно красиво. Оно создано для любви, для жизни, для нежности. Посмотри на него! Разве оно не красиво? Разве оно не молодо? Разве оно не тугое? Оно хочет любить, оно хочет любить! Б-г предназначил его для любви. Но мой жених мертв, и я тоже умру, и все умрет, и мое тело никогда не узнает любви.　

Она уронила руки на бедра, и через мгновение прекрасное лицо исказилось от рыданий.　

Два украинских охранника, привлеченные шумом, увели ее из сарая, и крики боли сменили крики отчаяния.　

Но Берлинер, который раньше ничего не видел, теперь ничего и не слышал. Вдруг он почувствовал удар и, схватив лежащую у его ног одежду девушки, побежал, пряча в нее лицо.　

Боль, а вместе с ней и сознание, вернулись только в конце месяца, после того, как Исполнители начали реорганизацию лагеря. В это время в Треблинке было полторы тысячи заключенных. Это был период большого числа самоубийств — люди пользовались ядом, найденным в багаже тех, кого увели в газовые камеры, или вешались ночью в бараках. Повеситься в таких условиях было очень трудно, и многие долго дергались в петле до того как умереть. Позже, когда среди заключенных начали проявляться зачатки социальной жизни, техника улучшилась. Нужно было иметь друга, который выбьет из-под тебя ящик, и это стало величайшим доказательством дружбы. Отчаявшийся человек взбирался на ящик, делал петлю из ремня и привязывал его к балке. Когда все было готово, он говорил: «Давай!» Друг быстро выбивал из-под него ящик и читал молитву. Когда двое близких друзей хотели умереть вместе, они кидали жребий, и проигравший, после того как выбивал ящик из-под друга, или вешался сам или искал того, кто сможет ему помочь.　

Этот метод первыми применили отец и сын. Он был еще совсем мальчик, а отец уже немолодой мужчина. Они остались вдвоем из всей большой семьи. Отец заставлял сына жить, чтобы сохранить их род, но теперь сын стал клепсидрой. Когда он спросил отца, заметны ли на его лице следы удара, отец вначале не посмел ответить. Шепот их беседы еще долго продолжался в ночи барака.　

— Скажи мне, отец, скажи мне правду, — спрашивал сын.　

— Нет, сыночек, ничего не видно, — отвечал отец, поглаживая лицо сына. — Ты будешь жить и продолжишь наш род.　

Настолько сильным было желание отца продолжить линию жизни их рода, что он готов был пойти на риск, что его сын умрет в страшных мучениях.　

— Ты будешь жить, и ты попадешь в страну Израиля, в нашу страну, и ты женишься и будешь воспитывать детей, твои дети — это и мои дети, и дети моего отца и моего деда. Ты будешь учить их нашей религии и нашей вере в