Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Берлинер говорил резко и невнятно. Галевскому показалось, что он собирается совершить что-то непоправимое. Пытаясь вложить в свой голос как можно больше убедительности, он быстро сказал:　

— Именно потому, что ваших родителей привезли сегодня в Треблинку, вы должны бежать. Вы не можете больше жить в Треблинке. Вы должны жить, чтобы отомстить.　

— Отомстить! Как давно я мечтал об этом! — ответил Берлинер, прежде чем они разошлись в разные стороны.　

В это время Галевского позвали к Курту Францу, и он не видел, куда направился Берлинер. Весь день он искал его, но не мог найти. Он увидел его снова только вечером на перекличке, но было уже слишком поздно.　

Загрузка одежды производилась в течение дня. Во время короткого перерыва на обед Галевский нашел Шокена и рассказал ему о том, что произошло.　

— Может быть, вам следует отложить побег. Если Берлинера поймают со всем золотом, которое при нем, будет обыск, и за погрузкой одежды будут следить более внимательно чем всегда.　

— Я не хочу оставаться лишний день в Треблинке, — ответил Шокен. — Я верю в свою судьбу.　

Галевский вручил ему ампулу с ядом.

— Возьмите это. Никто не знает, как он будет вести себя под пытками. Ни вы, ни я.　

Существовало правило: если у заключенного обнаруживали золото, его пытали до тех пор, пока он не выдавал того, кто дал ему это золото, а потом пытали и того, кто дал.　

— Увидимся позже, — ответил Шокен, быстро опуская ампулу в карман. Галевский внимательно посмотрел на него.　

— Вы думаете, мы еще увидимся? — спросил он.　

— Да, — ответил Шокен с воодушевлением. Потом добавил: — Позже, на станции. — И он исчез в толпе заключенных.　

Галевский расхаживал взад и вперед перед поездом, когда он увидел, как подбежал Шокен, наполовину скрытый огромным тюком одежды.　

— Третий вагон. Стойте около двери. Я дам знак, когда войти, — прошептал Галевский, когда Шокен проходил мимо.　

Он очень нервничал. Ему не удалось найти Берлинера, и он боялся, что в любой момент может разразиться катастрофа.　

Он увидел на платформе необычно много немцев и украинцев. Хозяева, должно быть предпринимали какие-то меры ввиду недавних попыток побегов. Галевский понял, что он не сумеет незаметно втолкнуть Шокена в вагон. Шокен повернулся с вопросительным видом. Вагон был почти полным. И Галевский решил рискнуть. Подняв кнут, он поспешил к Шокену с криком:　

— В этом вагоне никого нет. Ну-ка, забирайся туда, ленивая свинья!　

Шокен понял. Он вспрыгнул в вагон и в тот же момент в дверях появился заключенный, ответственный за укладку связок одежды. Шокен свалил его на пол. Все дело заняло несколько секунд. Прежде чем узник сумел понять, что происходит, Галевский позвал его:　

— Возьми эти связки, негодный еврей, и уложи их как следует.　

Не пытаясь больше понять, испуганный криками и ударами, заключенный стал хватать связки, которые начали скапливаться у края вагона и таскать их в глубину, где было еще пусто.　

— Спасибо, друг, — прошептал Шокен. — Галевский вознаградит тебя за это.　

В следующий заход узник окончательно пришел в себя. Когда он складывал свою ношу, он прошептал тем же приглушенным шепотом, что и Шокен:　

— Я понял, удачи тебе, друг!　

— Положи связки перед дверью. Оставь мне место, чтобы двигаться.　

Тем временем Галевский отошел и начал ругать заключенных у следующего вагона, чтобы отвлечь внимание эсэсовцев и украинских охранников. Когда он увидел, что дверь вагона,　в котором был Шокен почти заложена, он вернулся и, сделав вид, что проверяет, полностью ли загрузили вагон, проговорил:　

— Положите связки так, чтобы стена не упала. Через три минуты я позову немца, чтобы закрыть дверь.　

— Не забудьте! — сказал Шокен. — Мы встретимся в Израиле.　

Когда Галевский собирался отойти, он встретился глазами с человеком, работавшим в том вагоне, где был спрятан Шокен.　

— Спасибо, — сказал он едва слышно.　

— Отличный план! — ответил тот, не отрываясь от работы.　

— Вечером найди меня в бараке.　

Они обменялись этими несколькими фразами, не разжимая губ, и не глядя друг на друга. Отойдя, Галевский сказал себе, что нашел нового помощника, и сразу же смелость, которая начала было покидать его, вернулась. Взглянув на часы, он начал отсчитывать минуты. Он решил пройти полторы минуты пути вдоль поезда и потом вернуться назад. Когда он обернулся, то увидел, что дверь вагона уже была полностью заложена одеждой и рабочие стояли рядом без дела. Это было опасно для них: существовало правило, что заключенный, хоть на секунду прекративший работу, считался саботажником. Охранник уже приближался к ним, снимая винтовку. Галевский взглянул на часы: оставалось еще больше минуты. Охранник был ближе к двери, чем он, но шел медленнее. Галевский поспешил к двери, снова поднимая кнут:　

— Ленивые свиньи! — крикнул он. — Чего вы ждете?　

— Вагон полный! — крикнул человек, который впустил Шокена. Галевский был уже перед дверью. Он повернулся к охраннику, который еще двигался к вагону. Если украинец подойдет сейчас к самой двери, может случиться, что он увидит, как кучи одежды шевелятся изнутри. Галевский через его голову закричал немцу, стоящему сзади:　

— Вагон полный, господин солдат. Его можно закрыть.　

Удивленный, охранник повернулся назад. Немец услышал и медленно подошел. Галевский быстро взглянул на часы. Шокен, должно быть затаился, стараясь не дышать.　

Эсэсовец бегло взглянул на вагон, нажал одной рукой на связки и наклонился вперед, чтобы убедиться, что между ними и стеной вагона нет свободного места. Потом он повернулся к Галевскому, скрывающему свою тревогу покорным и раболепным видом.　

— Все в порядке, господин солдат? — робко спросил Галевский.　

— Закрывай! — сказал тот презрительно.　

Повернувшись к заключенным, Галевский закричал как сержант, запугивающий новичков:　

— Все в порядке, закрывайте двери, ленивые свиньи! После сильного толчка двери, наконец, закрылись.　

— Желаю удачи, — прошептал Галевский.

При виде наглухо запечатанной двери он почувствовал большое облегчение. Комитет Сопротивления одержал свою первую победу.　

И только после этого Галевский вспомнил о Берлинере. Его последние слова эхом отозвались у него в голове: «Месть! Как давно я мечтал о ней!». Он вспомнил тон, которым его друг произнес эти слова, и прежний смутный страх снова наполнил его. Галевский понял, что Берлинер дошел до той точки, когда даже инстинкт самосохранения больше не действует.　

Как потом он объяснял Курлянду, он не воспринял серьезно угрозу Берлинера. В то время никто не мог даже представить себе возможность акта восстания. Но Берлинер, которого покинули все надежды и вся воля к жизни, мог сделать что-нибудь неразумное. Если его арестуют со всем золотом,