Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

которое было при нем, Берлинер мог под пытками выдать не только Шокена, но и роль, которую играл в побеге Галевский. Если это случится до того как поезд уйдет, это будет полной катастрофой. Но даже и после ухода поезда последствия могут быть трагическими. Если немцы узнают, что еврейский комендант лагеря был главой Движения Сопротивления, их подозрительность так возрастет, что ни о каких последующих попытках не сможет быть и речи.　

Обо всем этом думал Галевский, отходя от запечатанного вагона. Если Берлинера схватят, следует ли ему тут же проглотить ампулу с ядом или остаться в живых чтобы все отрицать? Самоубийство было бы более легким выходом. С одной стороны, оно освободило бы его от пыток, но с другой, представляло бы определенное признание вины, и немцы не удовлетворились бы им. Оставаться в живых, чтобы попытаться снять с себя обвинения, было ужасным риском, так как Галевский знал, что его замучают до смерти и только ни слова не сказав под пытками, он мог бы своей смертью развеять подозрения немцев. Но выдержит ли он пытки? Он не был уверен в этом. Когда он обдумал все это снова, он решил, что настоящей победой над эсэсовской системой смерти будет умереть под пытками, не признав ничего. И он решил не совершать самоубийства. И для того, чтобы это решение стало окончательным, он вынул ампулу с ядом из кармана, бросил ее на землю, поставил на нее ногу и медленно, но твердо нажал. Раздался слабый звук лопнувшего стекла. Когда он отвел ногу, в пыли блеснули мелкие осколки.　

Сделав выбор, Галевский провел остаток дня в ожидании того, что казалось ему неминуемым. Чтобы доказать самому себе, что он не стал фаталистом, он пытался найти Берлинера. Отправление поезда, увозящего из этого ада двух его друзей, было тем кульминационным моментом, на который были устремлены все его помыслы в последние несколько дней. Ему казалось, что заключенные никогда так долго не загружали поезд. В самом отчаянном нетерпении провел он последние минуты погрузки, подгоняя евреев как настоящая овчарка, при этом он показал столько старания и рвения, что Курт Франц, видя его работу, поздравил себя с правильным выбором.　

Но немец ошибался, неправильно истолковывая его цели. Галевский не думал о мнении Курта Франца, когда он поднятым кнутом угрожал тем заключенным, кто бегал недостаточно быстро, чтобы удовлетворить его нетерпение. Кроме того, этим последним минутам суждено было оказать значительное влияние на будущее лагеря. Когда позже Курт Франц объяснял Галевскому, что именно усердие, которое он продемонстрировал во время погрузки поезда, спасло лагерь от уничтожения, Галевский, оправившись от удивления, сразу же сообразил, какие преимущества должны быть извлечены из такого «понимания» сути вещей. Трудно установить момент, когда евреи ускользнули из-под всесильного давления Исполнителей; когда, еще сохраняя образ покорных рабов, они начали готовить свою месть; когда, несмотря на кажущийся порядок, их роли стали меняться. Но это непонимание частью Исполнителей настоящих мотивов действий Галевского кажется одной из первых серьезных ошибок немцев. Стоит только вспомнить их безошибочный контроль над любыми действиями в гетто, их скрупулезность в тщательном отборе заключенных в команды и сравнить это с внезапной слепотой, приведшей их к тому, что они благодарили еврея за проявленное усердие в их одурачивании, чтобы понять, что в этот момент произошло изменение в отношениях между убийцами и жертвами, изменение, которое казалось совершенно безобидным, но которое открывало возможность радикальных перемен в будущем.　

В течение этих нескольких минут наивысшего напряжения Галевский был далек от этих оптимистических мыслей. Крича, ругаясь, угрожая, он искал Берлинера. Он видел перед собой тысячу Берлинеров, бегущих со спрятанными лицами и с опущенными плечами, разрываемых между страшной усталостью и жутким страхом, острым желанием лечь и умереть и страстной волей продолжать жить, чтобы победить смерть; тысячу одинаковых людских подобий, кого в их усилии слиться в одно и исчезнуть, невозможно было различить даже по росту. Их одежда, которая раньше была частью их индивидуальности, теперь приобрела один общий цвет — грязно-серый. Было что-то пугающее в этом танце, скорость которого увеличивалась вместе с усталостью. Когда он подумал о том, что в другом мире они все были людьми: отцами, мужьями, сыновьями, коммерсантами, раввинами, разносчиками, выигрывавшими дела адвокатами, излечивающими больных врачами, что все они любили, страдали, надеялись, что все они иногда ревновали и были нетерпеливыми, что все они были человеческими существами, его охватили противоречивые чувства. Кроме болезненной жалости, которую он ощущал, в нем появилась некоторая гордость при виде этого сверхчеловеческого сопротивления, которое равнялось бесчеловечности испытания. Евреи встретили волю Исполнителей к уничтожению даже еще большей волей — волей к жизни.　

День уже подходил к концу, когда была закрыта дверь последнего вагона. Галевский не нашел Берлинера, но и немцы тоже не схватили его. Поезд начал медленно двигаться, унося с собой Шокена и его ужасное сообщение. Шокен — первая победа Комитета Сопротивления.　

Как только последний вагон был погружен, команды были тут же построены и, как и каждый вечер, отведены на аппельплац, где раздевали прибывших в эшелонах. День был очень жарким, и небо на западе было залито красным. Впервые с тех пор как его привезли в Треблинку, Галевский взглянул на небо. Со стороны заката оно было красным и разорванным, со стороны восхода уже темно-голубым. Он не смотрел на него, как на небо сожаления, небо прошлого. Он не думал о том, что небо было тем же самым, каким он привык его видеть в другом мире. Ему не приходило в голову, что в этот же час свободные люди в другом мире, также как и он, смотрели на это небо. Для него оно стало небом Треблинки.　

На крышах бараков на другой стороне двора, как обычно каждый вечер украинские охранники устанавливали пулеметы на огневые позиции. Внизу во дворе кнуты охранников выравнивали строй евреев. В это время ритуал переклички был еще весьма формальным. Заключенных, эту безымянную массу, даже не пересчитывали. Перекличка состояла из двух частей. Первая часть, которая длилась от пятнадцати минут до двух часов, посвящалась тренировке снятия шапок. В отличие от заключенных других лагерей, евреи Треблинки не носили знаменитых полосатых курток. Их единственной униформой были шапки.　

По команде «Mützen ab» каждый должен был быстрым движением сдернуть шапку и хлопнуть ею по своему правому бедру; по команде «Mützen auf» вновь надеть ее. Как пародия на строевую подготовку, эти упражнения теоретически предполагалось проводить до тех пор, пока тысяча шапок, ударяясь о тысячу бедер, не произведут единого звука, резкого как