Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

В то время Иностранный легион был одной из лучших военных школ мира. Адольфа, хотя он был евреем, быстро оценили. После того как он спас свою роту от полного уничтожения во время первого сражения, его прямо на поле боя сделали сержантом Ему удалось пройти с тяжелым пулеметом в тыл к немцам и посеяв панику в их рядах, дать возможность роте отступить. Затем он один три часа сдерживал наступление немцев и сумел отойти назад во время последней атаки. О его подвигах было много разговоров в польской армии, и поэтому его зять, который был офицером, услышал о нем.　

Они виделись только однажды в день свадьбы Ханны, но Адольф сразу же узнал его, когда пришел в лазарет перевязать несколько небольших ранений. Он притворился, что не знает его, и когда зять назвал себя, Адольф холодно ответил: «Вы, должно быть, ошиблись. Я единственный ребенок».　

Но Ковальский видел слишком много его фотографий у жены, одна из которых стояла даже на ее туалетном столике, чтобы не узнать этот нос и это напряженное лицо, которое ни загар, ни морщины не могли изменить.　

При других обстоятельствах Ковальский бы сразу ушел, предварительно дав по морде этому еврею, которого он осчастливил своим посещением. Но Адольф был теперь не просто еврей, он был герой. Кроме того, у Ковальского была другая причина настаивать, причина, которую Адольф не мог знать, поскольку он уехал из Лодзи на следующий день после свадьбы сестры и с тех пор не переписывался со своей семьей. Замужество и отъезд брата оказались для Ханны роковыми событиями. Она умерла через год от горя и нервного истощения, оставив мужу маленького сына, как будто не могла вынести рождение христианина. Смерть Ханны была ужасным ударом для мужа, который страстно любил ее. Со временем горе Ковальского не уменьшалось, а только увеличивалось. Ханна оставила очень большой след в его сердце. Все, что принадлежало ей, все, чего она касалась и что ей было дорого, стало предметом его патологической любви. Когда он разбирал вещи, оставшиеся после ее смерти, Ковальский узнал, что Адольф был единственным, кого она любила. Ковальски нашел письма, которые она писала своему брату, но конечно так никогда и не отправила, где она постоянно просила его прошения.

Когда Ковальский прочел имя Адольфа Фридмана, он был уверен, что это брат Ханны и поспешил увидеть его, чтобы услышать, как он будет говорить о своей сестре.　

Увидев безразличное лицо Адольфа Ковальский, помедлив секунду, произнес:　

— Ханна умерла.　

— И еще многим Ханнам предстоит умереть. Всем Ханнам придется умереть.

— Но это была ваша сестра, и она любила вас больше всего на свете.　

— Это неправда! — вскрикнул Адольф. — Кто вам это сказал?　

Но он не мог больше сопротивляться тому чувству, которое пробудилось в нем при воспоминании о Ханне. В ту ночь эти двое мужчин долго говорили о женщине, которую оба любили болезненной любовью. Ковальский рассказал Адольфу, что отец был очень расстроен его отъездом и смертью дочери и что он живет в своем доме в Лодзи как отшельник. Адольф вновь открыл в себе целый мир чувств, который считал навсегда утраченным.　

— Ковальский ушел утром. Адольф подождал несколько минут, бесшумно оделся и ушел из военного лагеря. Ясный рассвет поднимался над Польшей, а через неделю, в сотый раз за ее историю, ей предстояло поражение, вторжение и раздел. Когда он пришел в Лодзь, она была уже оккупирована, и начались преследования евреев. Адольф пытался убедить родителей бежать на русскую территорию, но измученный отец не хотел его слушать. Смерть Ханны вернула его к вере предков. Интерпретируя учение иудаизма в свете своего личного печального опыта, он считал предстоящие тяжелые испытания наказанием Б-га. Если он хочет наказать меня за мое отступничество, я не буду бежать от Его гнева, и если Он захочет простить меня, мы переживем эти тяжелые испытания, в каком бы виде Ему угодно было их назначить.　

Адольф чувствовал, что на нем лежит доля ответственности за трагедию семьи, и не хотел вступать в прямой конфликт с отцом. Но поскольку он не мог оставаться бездеятельным, он начал организовывать в гетто движение Сопротивления. Он был душой и сердцем этого движения до дня первой депортации, которая застала его в доме родителей. Он не оказал никакого сопротивления и позволил увести себя вместе с ними. Отец умер в дороге. Когда Адольф наклонился над ним, чтобы получить благословление, отец заставил его поклясться, что он постарается выжить.

— Прости меня, сын мой, и тогда Б-г простит меня, сказал он, — и обещай мне остаться в живых и быть хорошим евреем.　

Закрыв отцу глаза, Адольф попытался вспомнить слова молитвы, которой учил его дед. Но только два первых слова пришли ему в голову: «Исгадал веискадаш…» — «да возвеличится, да освятится…» Он повторял их до тех пор, пока поезд не пришел в Треблинку. Его мать и сестры молились вместе с ним.　

Когда они прибыли в лагерь, их тут же разъединили, даже не дав возможности попрощаться, и Адольф погрузился в мир мучений. У него не осталось ничего кроме памяти о той клятве, что он дал отцу. Он обдумывал возможность побега, когда Шокен прыгнул в вагон. И теперь, когда сумерки быстро спускались на бараки, он разыскивал Галевского.　

Узники оставались неподвижными, как бы оцепеневшими. Не было слышно ни крика, ни стона. Все произошло слишком быстро: опустившееся тело Макса Биласа, стрекот пулемета, паника и сумасшедший бег. Затем, непонятно как, все вдруг прекратилось. Когда они вновь побежали под кнутами, они действовали как автоматы, таща мертвых вместе с теми, кто только потерял сознание, понимая, что их собственное спасение зависит от того, чтобы бежать быстрее, еще быстрее, даже если нужно тащить кого-то за одну ногу. Некоторые из потерявших сознание во время этого бега приходили в себя. Они пытались высвободиться из отчаянных тисков своих товарищей и встать на ноги. Такие начинали бежать вместе с остальными. Те, кто не сумел, были брошены живыми в ров у «госпиталя». Теперь, когда двери захлопнулись, вместо шума и бешенства наступило тяжелое молчание.　

Когда пулеметы открыли огонь, в Адольфе проснулся инстинкт солдата. Он бросился на землю и пополз к углу барака. Хотя категорически запрещалось заходить туда в дневное время, двери бараков, где спали заключенные, не запирались. Добравшись до угла, он в несколько коротких прыжков достиг двери. Потом, выбрав момент, когда пулеметчики на крышах смотрели в другую сторону, он проскользнул в дверь и