Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

закрыл ее за собой. Из соображений безопасности он не стал наблюдать за тем, что происходит во дворе через узкое окно, а спрятался за дверью, готовый напасть на первого вошедшего врага, разоружить его и сражаться. Внезапное появление Шокена в вагоне было сегодня для него открытием. Он снова обрел себя, и теперь, прячась в засаде, он был уверен в себе, в своих силах. Он успокоился, когда почувствовал себя в состоянии убить первого же немца или украинца, который пересечет порог, и разоружить его до того как кто-нибудь сумеет вмешаться. Он уже спланировал свои действия: ему нужно будет прыгнуть из-за двери и свалить врага на пол. Потом он сказал себе, что если войдет только один, он сможет справиться с ним так быстро, что охрана ничего не заподозрит. Ему нужно будет только захлопнуть дверь, после того как враг войдет. Он подумал, что в таком случае сумеет нанести больше ущерба, если наденет на себя вражескую форму. Приготовившись, он ждал. Вскоре крики стали яснее и громче. Когда дверь открылась от толчка, Адольф пригнулся, готовый к прыжку. Но вместо охранника, которого он ожидал, через проем хлынула толпа заключенных. Слегка разочарованный, Адольф последовал за ними. Умереть было не так легко.　

Галевский вошел через несколько секунд после основной массы заключенных и встал у двери. Адольф узнал его и подошел.　

— Меня зовут Адольф, — сказал он, встав прямо перед ним.　

Галевский удивленно взглянул на него. Его глаза, как бы пробуждаясь от глубокого сна, медленно возвращались к жизни.　

— Адольф? Это имя мне ничего не говорит.　

Но в его внимательно смотревших на Адольфа глазах мелькнула искра воспоминания.　

— Хотя ваше лицо мне знакомо.　

Адольф спокойно напомнил ему о поезде, о Шокене, о побеге.　

— Да, вспомнил, — сказал Галевский тоном, в котором было и облегчение и усталость, подобно тому, как умирающий, пытаясь что-то вспомнить в последний момент, вспомнив, говорит себе, что это было несущественно. — Это было очень давно.　

— Несколько часов назад.　

— Эти несколько часов означают всю жизнь, всю нашу жизнь. До сих пор мы были как приговоренные, ожидающие помилования. Теперь мы знаем, что в помиловании отказано.　

Уныние Галевского было неожиданным для Адольфа. Еще недавно открытие организации среди заключенных вернуло его к жизни. Но оказалось, что роли переменились. Галевский выглядел настолько разбитым и поверженным, что Адольф должен был подбодрить его.　

— Приговоренные? Да, мы были ими, — сказал он бесстрастно.　

Он понимал, что это было его обязанностью — поделиться с Галевским той смелостью, которая жила в нем, и, возможно, когда-нибудь, если им суждено будет жить, роли опять могут поменяться: они оба смогут вдохнуть смелость в кого-то третьего, кто, взяв себя в руки, поможет четвертому и так далее до самой смерти, которая сейчас казалась единственной весомой определенностью. Потому что жизнь — это долг, а уныние — величайший из грехов.　

— Разница только в том, — продолжал он, — что теперь мы точно знаем дату нашей смерти.　

— И как раз поэтому нам больше не на что надеяться. Но поскольку у нас нет больше иллюзий, мы свободны в своих действиях. То, о чем говорил Адольф, было все время в мыслях у Галевского. Именно благодаря этому аргументу он в свое время нашел в себе силы жить дальше: нужно подготовить узников к тому, чтобы сделать день их смерти днем славы. Но события обогнали его. Этот день смерти пришел слишком быстро.　

— Вы и я — да, — ответил он, — но не остальные. Посмотрите на них. Вам не кажется, что они больше приготовились умирать, чем восставать?

Медленно приходя в себя после пережитого ужаса, заключенные начали молиться или шепотом обмениваться последними воспоминаниями. Для некоторых близость смерти создала какое-то подобие жизни. Так иногда перед самым наступлением ночи небо вдруг бывает охвачено ярким свечением.　

Адольф медленно обвел глазами барак, который был почти полностью объят темнотой.　

— А вы не думаете, что они пойдут за нами, если мы восстанем, когда явятся немцы?　

— Уверен, что нет, — ответил Галевский со вновь обретенной твердостью. — В них что-то сломалось и потребуется много времени, чтобы они опять пришли в себя. Они живы только благодаря заложенным в них наследственным рефлексам, но подсознательно они стыдятся того, что не умерли вместе со своими семьями. В этом страшная сила нацистского режима. Как пауки, они усыпляют свои жертвы перед тем, как убить их. Это смерть в две стадии: сначала усыпить людей, а потом убить спящих. Это только кажется сложным, а на самом деле все просто. Представьте себе, что сразу по приходе в Польшу эсэсовцы объявили бы, что намерены убить всех евреев и сразу начали бы доказывать это. Нет сомнения, что все три миллиона польских евреев сразу же восстали бы. Они бы дрались до последнего со смелостью обреченных. И тогда не то что несколько тысяч войск, а весь вермахт потребовался бы, чтобы убить нас. И еще вопрос — все ли немецкие солдаты повиновались бы приказу? А теперь посмотрите на нас. Мы, евреи, не только разрешаем убивать нас, но еще и помогаем своим убийцам в этом уничтожении. Мы соучастники, пособники смерти, перешагнули и жизнь и смерть. Мы так унижены, что можем только стыдиться, что мы живы.　

— Короче, мы чудовища?　

— Да, какие-то новые образцы людей, подходящие этому новому миру.　

— Но чудовища, которые иногда хотят восстать, как тот сегодня?　

— Берлинер был мой друг. Он предполагал бежать вместе с Шокеном, с тем, кто забрался в вагон. Он не восстал, он просто сошел с ума. Конечно сумасшедший он с нашей точки зрения, в другом мире его считали бы нормальным. Когда он увидел, как привезли его родителей, он сразу же стал человеком из другого мира. А человек из другого мира не может выдержать той жизни, которой мы живем. Поэтому он стал сумасшедшим или снова стал «нормальным», если вам так больше нравится. Почему он убил Макса Биласа? Я не сомневаюсь, он не собирался. Если бы он обдумал свой поступок заранее, он убил бы Курта Франца, который куда более опасен. Или он убил наугад, или он вынашивал какой-то другой план, который мы не знаем и никогда не узнаем. Нам нужны не Берлинеры, а бойцы другого сорта: солдаты смерти как бывают солдаты веры.

— Как вы и я?　

— Возможно, но нам вдвоем не взять лагерь штурмом, особенно теперь, когда упущена сама причина для чего это делать.　

— Что вы имеете в виду?　

— Когда по ночам я вытаскивал из петли людей, собиравшихся повеситься, я убеждал их, что они должны