Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Ханна всегда была загадкой для отца. Она была слишком красивой, слишком далекой, слишком безразличной к нему, сыну еврея из гетто. Вместе с гордостью она вызывала в нем определенное беспокойство. Она была чем-то чужда отцу. Однажды, когда она развлекалась вместе с друзьями из своего класса, он услышал, как они называют ее Анной. Позвав ее в тот же вечер к себе в кабинет, он спросил, что это значит. Она ответила, что устала от того, что все зовут ее «еврейкой» и что, так как отец отказался забрать ее из этой школы и поместить в еврейскую или хотя бы в смешанную школу, она решила сделать еще один шаг в ассимиляции.　

— Но, дитя мое, — сказал отец, — почему же ты не сказала мне, что все так плохо?　

— Я думала, что твое заветное желание видеть, как мы выполняем твою миссию.　

— Какую миссию?　

— Отречение от иудаизма. Даже сейчас, хотя ты не запрещаешь нам видеться с бабушкой и дедушкой, ты делаешь все, что можешь, чтобы мы виделись с ними только в Йом-Кипур и Пасху.　

— Это неправда, — подавленно сказал отец.　

— И, кроме того, разве ты не видишь, что между твоими родителями и тобой такая же большая разница, как между тобой и мной?　

Ей было тогда пятнадцать лет. Фридман почувствовал, как его глаза наполнились слезами. Тогда она подошла и поцеловала его в порыве нежности, чем еще больше смутила его.　

— Это моя вина, — сказал он.　

— Нет, отец, ты не мог провести всю свою жизнь в гетто.　

Так доверие было восстановлено. Фридман решил предоставить ей свободу, так как ему было удобно иметь дочь, которая была еврейкой с евреями и христианкой с христианами.　

Но однажды, ровно через три года после этой сцены, Ханна пришла в кабинет к отцу и объявила ему, что хочет выйти замуж. Ее жених был красивым, обладал каким-то титулом, не был евреем и имел скромные средства. Она была красивой, еврейкой и богатой. Хотя он сомневался, что действительно хотел этого, Фридман почувствовал, что он достиг цели своей жизни.　

Церемония не была образцом веселья, но все прошло очень хорошо. У новых родственников было достаточно такта, чтобы обойтись простой религиозной церемонией и не приглашать родных, которые были отчаянными антисемитами. У Фридмана, со своей стороны, хватило ума не скупиться с приданым.　

Восхищение закончилось на следующий день, когда Ханна пришла попрощаться перед отъездом в свадебное путешествие. Только Адольф, которому было в то время 16 лет, не плакал. Его отчаяние было слишком велико. Он очень любил Ханну и знал, что теперь потерял ее. Завтра Ханна, которая была всей его жизнью, станет чужой, и когда-нибудь ее дети, возможно, станут звать его «грязным евреем». Теряя последнюю надежду, целуя ее, он спросил:　

— Зачем ты это сделала, Ханна?　

— Но я люблю его, — ответила она голосом, из которого совершенно исчез еврейский акцент.　

Хотя они отлично говорили по-польски, они привыкли, когда бывали вместе, говорить по-польски с еврейским акцентом. И вот впервые Ханна заговорила с ним как чужая. Адольф сдержал слезы.　

— До свиданья, гойка! — сказал он, стараясь голосом не выдать своих чувств, и вышел из комнаты.　

Когда отец, оказавшийся свидетелем этой сцены, пришел в комнату, где он спрятался, Адольф сказал:　

— Надеюсь, ты будешь видеть ее чаще, чем мы видим нашу бабушку и дедушку.　

— Разве это проклятие — быть евреем? — пробормотал отец, опускаясь в кресло.　

— Это нужно спрашивать не у меня, отец. Но я думаю, это проклятие только для тех, кто не хочет быть евреем.　

— Но если тебе нравится быть евреем, Адольф, так это потому, что я научил тебя этому.　

— Ты научил меня только пройти через то, что не имело для меня никакого смысла. Это не ты научил меня, что я еврей, а те прекрасные школьные товарищи, которые у меня были в твоей прекрасной фешенебельной школе. И учили они меня не туманными молитвами, а своими кулаками. Мне очень жаль, что ты должен узнать об этом, но поскольку я ухожу и прекращаю играть в эту грязную игру, теперь это не имеет больше значения.　

Отец взглянул на него, не веря. Он сделал попытку восстановить свой авторитет.　

— Адольф, но я запрещаю тебе уходить.　

— Как ты можешь запретить мне уйти, когда ты только что благословил эту мадам Анну Как-Там-Ее-Фамилия, графиню такую-то, до сих пор дочь еврея Фридмана?　

— Адольф, Ханна — твоя сестра!　

Графиня Анна Ковальская не может быть сестрой Адольфа Исаака Фридмана, как не может больше быть дочерью Соломона Иосифа Фридмана.　

Фридман был приличным человеком. Все, что он делал, он делал из любви к своим детям. Он действительно верил, что ассимиляция была вопросом доброй воли. 　

— Но они любят друг друга, — сказал он убежденно.　

— Может быть это и правда, но это ничего не меняет. Даже если она любит в нем что-нибудь кроме его титула, и даже если он может видеть ее за большой кучей золота, которую она ему принесла, это не удержит нашу семью от развала.　

То ли из искренней слепоты, то ли от необходимости лгать самому себе, отец запротестовал:　

— Но она будет приходить видеться с нами, а мы будем навещать ее.　

— Да, но когда ты придешь навестить ее, не забудь оставить свои пейсы и свой нос за дверью.　

— Адольф!　

— Отец!　

Две пощечины, которые он получил от отца, были первыми и последними.　

Он прошел через всю Европу и сказал, что ему 18 лет, когда записывался во французский иностранный легион.　

На Марсельском вокзале, куда его послали, вербующий офицер не задавал вопросов. Он только сказал:　

— Ты еврей, а я атеист, он заика, а этому изменила жена. Никто из нас не выбирал своего прошлого, но все выбрали путь легионера.　

— Я не знаю, возможно, вы вступили в легион чтобы забыть, что вы — протестант, но я здесь для того, чтобы научиться быть евреем.　

До 1933 года он был образцовым легионером. За свою храбрость он получил боевой орден, а за свое понятие дисциплины — нашивки капрала. Но однажды он изувечил немецкого легионера, потому что тот назвал его «грязным евреем», и был понижен в звании.

— Я думаю, ты был прав, — сказал ему командир, — капрал не должен бить никого из своих подчиненных по личным причинам. Это вопрос дисциплины.　

За вторую драку он получил «дыру» — известное наказание среди легионеров. В третий раз он дезертировал, когда понял что его противник мертв.　

Обойдя весь свет и перебрав все более или менее достойные виды деятельности, он вернулся в Польшу