Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Он говорил мягким голосом, как учитель, ласково журящий невнимательных учеников:　

— Я говорю это вам ради вас же. Каждый день прибывают тысячи евреев и я могу легко заменить любого из вас, но вы находитесь в привилегированном положении, вы останетесь жить после всех других, чтобы осталось свидетельство об исчезнувшей расе, а вы хотите бежать, хотя смерть угрожает вам там, а не здесь. Конечно, вы должны работать в Треблинке, и я хорошо знаю, что вы не привыкли к этому, но кто работает здесь, того кормят и одевают. Только негодные уничтожаются, но это не наш закон, это закон природы. Вы думаете, она разрешает жить слепым волкам и больным львам? Поверьте мне! Работайте, работайте усердно, не пытайтесь увильнуть от своих обязанностей — Треблинка станет для Вас миром радости. Я клянусь вам честью эсэсовца!　

В том, что говорил Лялька, была доля правды. Вероятность жизни для евреев в это время вне лагеря едва ли была больше, чем внутри него. Но побеги поднимали другие проблемы. Чего на самом деле боялись Исполнители, так это того, что беженцы, наконец, убедят евреев, которые еще находились в гетто, в реальности уничтожения. Конечно, они принимали меры предосторожности, конечно, они знали, что положение евреев в гетто было настолько тяжелым, что они скорее предпочитали утешаться во лжи, чем верить ужасным фактам, даже если их раскрывали свои же евреи. Но существовала угроза, что ситуация изменится, если слишком много свидетелей станут рассказывать одно и то же. Кроме того, была опасность, что об этом узнает весь мир и что История вынесет свой приговор Третьему Рейху.　

Одно обстоятельство играло на руку Исполнителям: чудовищность правды. Уничтожение целого народа было настолько невероятным, что человеческий ум не мог этого принять. Всем известен нацистский принцип, что чем невероятнее ложь, тем скорее в нее поверят. Перефразируя это высказывание можно сказать, что чем невероятнее правда, тем меньше в нее поверят. Таково человеческое мышление, оно предпочитает ложь правде. Сама чудовищность предпринимаемого была гарантией его секретности.　

Исполнители знали, что полностью предотвратить утечку информации невозможно, но они также понимали, что только накопление множества аналогичных свидетельств может способствовать убеждению евреев гетто в совершаемом геноциде, не говоря уже обо всем мире и истории. Поэтому следовало стремиться к тому, чтобы у заключенных не появилась привычка убегать, чтобы практика побегов не стала всеобщей. Именно по этой причине, осознав истинные размеры и последствия этого явления, Лялька решил с этой проблемой покончить.　

Воля к побегу родилась в евреях тогда, когда возобновилась боль, когда лагерь был впервые реорганизован. В этот период некоторые еще выбирали смерть, но другие, вначале еще очень немногие, сразу же стали думать о побеге. Жизнь в Треблинке казалась невозможной для всех. Существовало только два способа избежать ее: смерть или побег. Но самоубийство отвратительно для еврея не только из-за религиозного запрета, но и потому, что жизнь еврея, как и любая жизнь — священна. Поэтому Галевскому удалось довольно быстро остановить волну самоубийств. Они были только непосредственной реакцией, своего рода затмением сознания в ответ на ужас ситуации. Но когда смерть перестала казаться разумным решением, все стали думать о побеге. А пока, в ожидании удобного случая, каждый начинал готовить спой маленький тайник. Поэтому пол бараков превратился в сказочное поле сокровищ.　

После ужасов тревожной ночи узники снова начали строить планы, но на этот раз в значительно большем масштабе. Эти часы агонии заставили их ринуться из мрака прозябания, в который их ввергло прибытие в Треблинку, в другую, новую жизнь, настолько же отличную от нормальной, насколько мир Треблинки отличался от нормального мира. В этой новой жизни главным стимулом стал побег. Евреи Треблинки так страстно хотели бежать, как другие люди в другом мире желали денег, власти или удовольствий. Это было не столько осознанным желанием, сколько инстинктом, подобным тому, который заставляет улетать перелетных птиц. После этого дня ничего не изменилось для них. Еще раз евреи стали «упрямым народом».　

Выработалось несколько маршрутов побега: поезд, «госпиталь» и кучи одежды. Первый способ — поезд, был наиболее сложным, так как требовал помощи нескольких товарищей.　

Маршрут через «госпиталь» обладал тем преимуществом, что мог быть осуществлен без чьей-либо помощи. Но он требовал большой удачи, находчивого ума и редкостной смелости. То, что эсэсовцы называли «госпиталем», было не больше госпиталем, чем газовая камера — фабрикой. Госпиталь состоял из маленьких бараков, на которых был нарисован красный крест, и большого рва, где тела убитых сжигались вместе со всеми документами, бумагами и фотографиями, принадлежавшими евреям из эшелонов. Сжигание тел производилось с помощью серы, но поскольку Лялька решил сократить убийства заключенных, и в среднем убивалось человек по двенадцать в день, то серу не лили ежедневно, и огонь горел не постоянно. Когда заключенные, которые хотели убежать, приходили бросать бумаги и фотографии в ров, они могли подождать, пока украинцы отвернутся, прыгнуть сами в дыру и спрятаться под телами. Лежа во рву среди трупов они должны были дождаться ночи, когда можно было попытаться перебраться через колючую проволоку.　

Как ни трудно было достигнуть рва, отвлечь внимание украинских охранников было намного сложнее. И действительно, случаи успеха были очень редкими, пока капо Курлянд, разгадав этот маневр, не стал помогать заключенным. Но теперь его положение начальника «госпиталя» навлекало на него подозрение, и именно поэтому Галевский, сам предложивший этот способ побега, не хотел прибегать к его помощи. Но однажды Курлянд увидел, как заключенный прыгнул в ров. Повинуясь только инстинкту, он тут же позвал украинца, чтобы отвлечь его внимание, и с тех пор завел привычку стоять в конце дня рядом со рвом, для того чтобы помочь потенциальным беглецам. Благодаря ему, проблема бдительности украинцев была практически решена.

Однако попасть в ров еще не значило выиграть сражение. Более того, запах гниющего и горелого мяса был настолько сильным, что многие теряли от него сознание. Другая еще более серьезная опасность была в том, что побег мог совпасть с тем днем, когда украинцы лили серу. Предугадать этот день было невозможно, поскольку дата зависела от того, сколько людей было убито на перекличке. Те, кому не везло, и кто совершил побег в «серный» день, сжигались серой или умирали от отравлении.　

Когда наступала ночь, беглец должен был выбраться из дыры. Это была не самая трудная часть плана, так как украинцы были обычно пьяны и по колючей проволоке ток