Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Но имеем ли мы право мешать человеку бежать во имя предполагаемого восстания? — спросил Галевский. — Это очень тяжелая ответственность для нас. Побег — это их единственная надежда. Можем ли мы отнять ее у них?　

— Да, если взамен предложим восстание.　

— Но тогда мы должны будем открыть тайну многим людям.　

Они сошлись на компромиссе. Комитет прекратит поддерживать беглецов и оказывать им помощь с того дня, когда будет установлена дата восстания. Этому решению суждено было иметь серьезные последствия.　

В Треблинке нельзя было допускать ни малейшей слабости. Щепетильность Галевского была его слабостью.　

Несмотря на все усилия членов Комитета, контакты с хоф- юден не устанавливались. Они жили изолированно, в своем мире лжи, в мучительной тишине, из которой, казалось, ничего не может их вытащить. Они не испытывали муки вместе с другими заключенными, не чувствовали с ними ничего общего, кроме того факта, что они тоже были евреями. На другом уровне, конечно, но их поведение напоминало тех евреев гетто, которые не могли подвести себя к мысли о неизбежном конце. Они еще не достигли дна, поэтому не могли начать вновь пониматься.　

Кива был хорошим нацистом и яростным антисемитом. Тюремщик по профессии, он не без гордости утверждал, что еще ни один узник не убежал из-под его охраны. Благодаря репутации, ему доверили особую задачу: прекратить побеги. Он принялся за это дело со страстью и не терял времени для достижения превосходных результатов. Он ни минуты не отдыхал. Казалось, ничего не могло ускользнуть от его маленьких, прищуренных глазок. Он говорил, что не начинает завтракать до тех пор, пока не прикончит, по крайней мере, двух евреев. Сразу после подъема он начинал рыскать в поисках жертв. Его появление вызывало панику среди узников, для которых он стал даже большим источником ужаса, чем Лялька. Поскольку его появление всегда приносило чью-то смерть, они прозвали его Ангелом смерти. Невысокий, с бычьей шеей, слегка хромой, он обычно появлялся неожиданно и набрасывался на свою жертву как хищник. Хотя обычно он передвигался с трудом, в эти моменты он достигал удивительной скорости. Когда он настигал свою жертву, он всегда улыбался и говорил: «Ты неважно себя чувствуешь? Пойдем в госпиталь». Узники уже знали это его выражение. Они даже не пытались сказать ему, что их здоровье отличное. Лялька не любил его и не всегда одобрял его методы, но оценивая их эффективность, не мешал ему.　

Однажды Кива зашел слишком далеко. Это была мелочь, не имеющая особого значения в лагере, где все должны были умереть, но то, что было мелочью для Кивы, открыло дверь новой фазы в организации восстания.　

Для отъявленного антисемита с довольно ограниченным мышлением, каким был Кива, все евреи были только евреями, и привилегированное положение хоф-юден казалось ему оскорблением. Лялька объяснил ему кое-что, но Кива находил, что это только отговорки, бесполезные и непригодные для Треблинки. Однажды в самой спокойной ситуации Кива, в присутствии нескольких хоф-юден, сказал, что для него лично не существует разницы между евреями, что евреи есть евреи, и все они бегут по дороге к быстрому исчезновению. Для хоф-юден это между делом сказанное замечание было небесным знамением, внезапно расколовшим раковину, в которой они пытались укрыться. С их глаз спала пелена, и реальность положения открылась им во всей свой ясности. Даже если пока их положение было лучше, конец их будет тем же самым, что и у плац-юден и у всех евреев Европы.　

В тот же вечер двое из хоф-юден, Зальцберг и Монек, пришли к Галевскому, который разговаривал в это время с Курляндом и Хоронжицким. Зальцберг был человеком среднего возраста и жил в Треблинке с двумя детьми. Он представлял определенную моральную силу. Монеку было 22 года, и он был их капо. В это время в бараке царило глубокое молчание, что придавало еще больший вес тому, что сказал Зальцберг.　

— Мы просим вас простить нас за наше прошлое поведение. Смерть больше не пугает нас. Мы все готовы выполнить наш долг, чтобы спасти честь Израиля. Мы знаем, что вы организовали Комитет и что вы готовите восстание. Мы просим разрешить нам присоединиться к вам.　

Его тон был несколько высокопарным, но Галевский почувствовал, что он может на них рассчитывать.　

— Благодарю вас, ответил он. — Мы знали, что вы хорошие евреи и что вы нам поможете. Однако я должен сказать вам, что шансы на успех крайне малы. Во-первых, мы должны справиться с лагерной охраной, которая довольно многочисленная — сорок немцев и двести украинцев. Затем нам придется обороняться против подкреплений, которые обязательно прибудут. Мы слишком компрометирующие свидетели для немцев, чтобы они не сделали всего, что в их силах, чтобы захватить нас снова. И, наконец, тем из нас, кто останется в живых, придется бороться с холодом, голодом, крестьянами, фашистскими бандами, дезертирами…　

Адольф, со своей стороны, работал без передышки. В 17 лет отчаяние вытолкнуло его в жизнь, полную авантюр, и действие стало второй натурой. Но если раньше он сражался в чужих битвах на чужой земле, то это восстание было его восстанием, его жизненной миссией. В первый, и без сомнения в последний раз, он будет сражаться под еврейским флагом, сражаться как еврей, за евреев. И желание сражаться было у него таким же сильным, как сознание своей принадлежности к еврейству. Кроме того, у него была точная задача, которую он должен был выполнить. Он работал не на том уровне, где разрабатывались идеи и принималось множество не имеющих прямого отношения к делу проблем. Ему сказали: «Набери и организуй пять боевых групп». Это было ясно, но нелегко. Во-первых, он должен был действовать конспиративно. Во-вторых, он должен был найти узников, которые были готовы сражаться, но не для того чтобы убежать самим, а для того, чтобы позволить убежать другим и разрушить лагерь. И это притом, что единственной мыслью почти всех заключенных был побег. Вдобавок к этим двум трудностям была еще третья: очень мало евреев умело пользоваться оружием. Рассматриваемые как граждане второго сорта, уничтожаемые во время погромов, презираемые всеми «хорошими поляками», многие евреи пытались, не всегда безуспешно, избежать военной службы. Большинство не имело никакой военной подготовки.　

Адольфу нужны были люди, на которых он мог положиться. Он начал с поиска тех, кто был в польской армии, особенно тех, кто сражался во время короткой компании 1939 года. «Даже они немного знают, — сказал он однажды Галевскому. — Но