Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

Фашист вновь насторожился и сердито бросил:　

— Што такой дудка?　

Финогеныч проворно поднялся с табуретки и, подойдя к гитлеровцу, почтительно залебезил:　

— А это музыка такая, ваше благородие, дудкой называется, вроде трубы. Парень мастак на ней играть, а она затерялась где-то… — И, протягивая сапоги, с улыбкой закончил: — А вот и сапожки на ваши ножки…　

Немец взял сапоги. Придирчиво осмотрел их и направился к выходу. В дверях он повернулся:　

— Дудка — это гут. Оркестр. Марш, марш…　

Когда фашист ушел, Юрка вынул из кармана руку и положил на стол гранату-лимонку.　

— Убери бомбу, — набросился на него дед, — хорош, «дудка»! По всему видать, не клевал тебя жареный гусь в зад.　

Юрка понял: дед осерчал. Эту поговорку он пускал в ход всегда, когда был недоволен чьим-то молодечеством.　

Полтора месяца Анастасия Александровна ждала посланца от Тимохина, но никогда не могла предположить, что связным райкома будет ее сын. Весь день, вечер и ночь провели они вместе и все никак не могли наговориться. На рассвете Юра ушел. В отряд он уносил ценнейшую информацию о положении в городе и гарнизоне.　

Провожая сына, Настя неожиданно по-бабьи разревелась. Юра впервые видел плачущую мать. Растерявшись, он еще раз обнял ее и попросил:　

— Мамка, не надо. Ведь ты такая сильная. Я всегда гордился тобой. А Матвей Иванович так мне и сказал: «Райком очень надеется, парень, на твою мать».　

Точно теплой волной омыли сердце Насти последние слова сына… Стихли шаги на лестнице. Бесшумно открылась входная дверь. Прижавшись лицом к стеклу, Настя напряженно всматривалась в темень, поглотившую Юрку. На улице было черно, как в угольной яме, но ей казалось, что она различает его рослую фигуру.　

Легла на кровать, но заснуть не могла. Опять подошла к окну. Нахлынули воспоминания… Вот она, пятнадцатилетняя, стоит, как и сейчас, прижавшись лицом к стеклу. Только за окном все движется: мелькают сжатые поля, деревья в осеннем убранстве. Над низинами клубится густой туман. Раннее утро. В вагоне все спят. Рядом похрапывает отец. А она все смотрит и смотрит вдаль. На душе страшновато: какой-то он, этот самый Питер, куда мчит их поезд?.. Было это в далеком 1914 году. Семья разрасталась, и перед уходом на царскую службу Александр Финогенов решил отвезти смышленую и бойкую Настю в столицу. Знакомые обещали пристроить девочку на фабрику…　

Припомнился приезд на рождественские дни домой спустя три года. Было так приятно идти по родному городку и слышать за собой приглушенный разговор:　

— Смотри-ка, да никак это Финогенова Настя?　

— Совсем питерская стала!　

Приезд Насти домой был большим праздником для семьи, особенно для малышей. Питерская швея привезла из столицы подарки: леденцы, бруски спрессованных крошек от конфет, а главное — много всевозможных обрезков от тканей с марками и штемпелями различных фабрик. Из этих обрезков она весь свой короткий отпуск обшивала меньших братьев, да и сестер постарше себя. Бывало, заберется на подоконник — шьет и поет. Мать подойдет, скажет:　

— Шла бы ты, дочка, погулять. На улице морозно, хорошо. Пойди, подыши свежим воздухом.　

Улыбнется в ответ:　

— А мне и здесь, мама, хорошо.　

И вновь мелькает иголка в проворных руках. И вновь звенит девичий голос. Пела Настя грустные песни — «Лучинушку», «Вечер вечереет», но в сердце девушки жила радость: она любила и была любима…　

Память воскресила дорогое, заветное… Поздний апрельский вечер 1917 года. У Финляндского вокзала столицы плещется людское море. Огни прожекторов. Знамена. Флаги. Восторженные возгласы. И улыбки — тысячи радостных лиц.　

В толпе, встречавшей Владимира Ильича Ленина, возвращавшегося из эмиграции в Петроград, прижатая к перрону, стояла и она, Настенька Финогенова. Рядом с нею, цыганочкой (так звали Настю фабричные подружки), сжав ее локоть, застыл Борис, единственный, любимый. Борис был намного старше Насти, работал в большевистском подполье. Он-то, как утверждали на фабрике, и «заразил Финогенову революцией».　

Прозвучал над притихшей площадью пламенный призыв вождя: «Да здравствует социалистическая революция!» Толпы народа двинулись к дворцу Кшесинской. Вместе со всеми за ленинским броневиком, взявшись за руки, пошли и Борис с Настей.　

Остаток ночи они провели, гуляя по набережной. С моря тянуло свежим ветром. Он холодил и одновременно горячил лица. Борис и Настя устали: почти сутки провели на ногах. Очень хотелось есть: с утра не было во рту и маковой росинки. Но они продолжали бродить по невскому граниту. Настя заливчато смеялась, мечтала вслух о грядущей счастливой жизни. Неожиданно девушка замолчала и попросила:　

— Ну, скажи, Боренька, о чем ты сейчас думаешь? На собраниях первый оратор, а сейчас — молчишь.　

Борис рывком поднял Настю на руки, закружил, а опуская на землю, горячо прошептал на ухо:　

— Настенька, зоренька ты моя ясная…　

Радость от того, что этот сильный человек нуждается в ее ласке, любит ее, наполняла сердце Насти до краев. В глазах вспыхнули и заискрились огоньки.　

Нет! Не весеннее сумасбродство прорвалось в молодую кровь. Не случайно страстно-горячее увлечение заполнило душу. Всем своим существом Настя понимала: пришло большое, настоящее чувство — яркое, как лучи апрельского солнца, чистое, как родник у лесного озера…　

В декабре 1917 года Борис был убит. Темной, промозглой ночью его сразила пулеметная очередь, когда он нес патрульную службу на набережной Невы. Стреляли с «черного ворона» — закрытого автомобиля, сеющего по ночам смерть и панику на улицах революционного Петрограда.　

…Вспомнилось прошлое, и Насте стало не по себе. И все-таки уйти от минувшего не хотела. В какой раз подошла к окну. За ним все еще серел неясный полусвет. Как тогда… И опять перед глазами замелькали, точно кадры киноленты, куски прожитого…　

Февраль 1923 года. Метельная ночь. Где-то на опушке леса мерцают огни хуторов. Изредка раздаются выстрелы. Стреляют пограничники по санкам, что мчатся по лесной зимней дороге с контрабандой за кордон. Храпят взмыленные кони. Возница с обрезом в руках матерится. А на тюках с запретным товаром, закутанная в большую шаль, плачет женщина, прижимая к груди ребенка…　

Бисениек вздрогнула и прошептала:　

— Неужели это было?　

— Пожалуй, даже сейчас, спустя восемнадцать лет, она не смогла бы толком объяснить, как это все произошло тогда… После гибели Бориса в душе что-то сломилось, надвинулась угрюмая, черная ночь. Жила в каком-то забытье. В 1919 году уехала к родным в Дно. Начала работать заведующей интернатом девочек при железнодорожной школе. Полуголодные, полураздетые, но полные революционной романтики тех дней, воспитанницы полюбили строгую, молодую и красивую «тетю Настю». И она оттаяла.　

Более года за ней ухаживал беженец — латыш Федор Бисениек. Ухаживал настойчиво, клялся в вечной любви. Согласилась стать