Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

Настя вполголоса ответила:　

— Не шуми. Не потеряла, а нарочно отдала. А в пакете была не картошка, а мина, от которой паровозы взрываются.　

Немного помолчав, добавила:　

— Коммунисты они, отец. Такие всегда и везде остаются коммунистами.　

Финогеныч виновато хмыкнул и, покрутив пальцем бородку, закончил разговор, как и обычно, прибауткой, адресуя ее на этот раз, очевидно, себе:　

— Ладила баба в Ладогу, а попала в Тихвин.　

Группа Капустина действовала два месяца. Какой-то негодяй подслушал разговор машинистов-подпольщиков о готовящейся диверсии и донес в полицию.　

…Неделю продолжались допросы. Не дрогнули друзья, не выдали тех, с кем установили связь, кого вовлекли в борьбу. Особенно люто пытали гестаповцы Капустина. Им стало известно, что до войны он был парторгом паровозного депо.　

— Мы забудем, что ты есть большевик, — льстиво обещал на последнем допросе следователь. — Мы сделаем тебя совсем богатый человек, только не молчи, получишь золото.　

— Молчание — золото, — с усмешкой ответил Капустин.　

Тогда гестаповец приказал принести последнюю капустинскую мину. Подручный вынес из коридора небольшой угольный шар (сильнодействующее взрывчатое вещество в такой мине покрывалось клейким составом и щедро обсыпалось угольной пылью) и положил его на стол.　

— Это мы нашли в паровозном бункере. Наш человек видел, как ты бросал эту штуку туда, — фашист показал рукой на мину и зло пригрозил: — Теперь мы будем вешать ее тебе на шею и во дворе производить… как это по-вашему называется? Да, да, крушение.　

Капустин молчал.　

Следователь подошел вплотную, осклабился:　

— Испугался? Колотится сердце от страха, стучит?　

Валентин посмотрел на мучителя и вдруг как-то совершенно ясно увидел: в надменном и властном немце дрожит мелкая подлая душонка. Ответил насмешливо:　

— Конечно, испугался. Боюсь, что стук моего сердца услышат на паровозе бронепоезда, где я оставил второй такой гостинец.　

— Черт побери! — выругался следователь.　

— Дайте срок, поберет. Черту ведь тоже нужно время. Он не так оперативен в отношении вашего брата, как мы.　

Это была последняя шутка всегда находчивого на слово коммуниста Валентина Эммануиловича Капустина…　

Сергей Александрович Скриповский

Сергея Скриповского на последнем допросе не били. Допрашивал его сам начальник отделения СД. Задавал вопросы майор вежливо, обещал жизнь за два признания: Сергею следовало подтвердить виновность в диверсиях Капустина и указать источник, откуда группа получала взрывчатку.　

Сергей отвечал односложно: «не знаю», «не слышал», «не видел». От голода и избиений он очень ослаб и еле держался на ногах. Майор заметил, что арестованный ежеминутно облизывает губы. Разрешил сесть, приказал подать стакан крепкого чая. Сергей не удержался и сделал несколько глотков. Фашист усмехнулся про себя и неожиданно мягко спросил:　

— Я слышал, вы гитарист и, кажется, даже виртуоз.　

— Да, — впервые утвердительно ответил Скриповский.　

— Видите, как мы о вас осведомлены. Знаем и про матушку вашу, про хороший голос ее. Нам даже известна и ваша любимая песня — романс про костер и цыган. Я прошу вас: вот гитара, сыграйте и спойте. Лирическая песня, по-моему, помогает лучше ценить наше бренное существование на земле.　

С изумлением слушал эту тираду подпольщик. И только последняя фраза помогла понять, куда гнет фашист.　

Что-то жуткое, противоестественное было в этой сцене… Тучный, лысеющий, самодовольный офицер в новеньком, со всеми регалиями мундире, застывший у окна в мечтательной позе, с сигарой в руке. И сидящий на краю кресла гитарист в окровавленной рубашке, с рассеченной губой и заплывшим от синяка глазом.　

Скриповский взял несколько аккордов. Вздохнул полной грудью и начал песню. Грустно-мелодично прозвучали слова:　

Мой костер в тумане светит,　

Искры гаснут на лету…　

Майор одобрительно кашлянул. И вдруг с уст певца задорно и громко сорвалось:　

Партизаны немцев встретят　

И пристрелят на мосту…　

Гестаповец от неожиданности выронил сигару. Затем подбежал к Скриповскому и сапогом ударил в лицо. Из-за портьеры на спину узника бросилась овчарка.　

В полночь гестаповцы увезли арестованных подпольщиков за город и расстреляли.　

Гибель группы Капустина, новые аресты в депо, меры, принятые фашистами на железнодорожном узле (часть русских машинистов была уволена, другие переведены в кочегары) сделали свое дело. Диверсии на время прекратились. И тогда Бисениек решила повидаться с Филюхиным.　

Иван Васильевич Филюхин трудился на транспорте с начала двадцатых годов. Он хорошо помнил времена, когда в депо приходили наниматься на работу сезонники в лаптях, а на строительстве дороги пользовались тачками. Трудолюбие и неугасимая страсть к технике помогли Филюхину стать замечательным машинистом и наставником многих дновских парней, начинавших свой трудовой путь кочегарами. Незадолго до войны его, несмотря на отсутствие диплома, выдвинули на должность инженера. С утра и до поздней ночи работал Иван Васильевич в депо. А воскресные дни отдавал саду. Пчелы и цветы были его страстью.　

Когда пришли немцы, Филюхин некоторое время не работал, но вдруг вновь появился в депо и как ни в чем не бывало приступил к выполнению своих обязанностей. Работал усердно. Мастер Мюллер, распоряжавшийся деповскими рабочими, говорил своему другу — гестаповцу:　

— Этот толстый чурбан Филюхин — золотые руки. Он любит деньги и почтение. Нужно делать вид, что его уважаем, и не бить по морде.　

О том, что Иван Васильевич остался в Дно по заданию райкома партии, в городе знал лишь один человек — Анастасия Александровна Бисениек. Действовал пока Филюхин в одиночку, был очень осмотрительным… По дороге к нему Насте вспомнилась их первая встреча, в октябре. Пришла она тогда рано утром — перед уходом Филюхина на работу. Постучала, как положено, четыре раза в окошко и, как было условлено с Тимохиным, спросила:　

— Иван Васильевич, продайте, пожалуйста, клубни георгинов.　

— А какого цвета нужны тебе георгины? — не открывая двери, спросил Филюхин.　

И тут Настя, запамятовав, вместо «пунцового» сказала «алого». За дверью раздался сердитый голос:　

— Ишь ты, цветочница какая выискалась. Люди на работу, а она баклуши бить. Нет у меня георгинов. Уматывай, бездельница.　

Хорошо, что через неделю в городе появилась связная райкома партии Шура Иванова. После ее прихода Филюхин принес к отцу Насти в починку сапоги. Когда старик за чем-то вышел в другую комнату, Иван Васильевич подошел к Насте и, посмеиваясь, тихо сказал:　

— А георгины нужны тебе, Анастасия да свет Александровна, пунцовые. Вот так-то.　

Федор Николаевич Давыдов

…На улице было зябко, безлюдно и как-то тревожно, точно не мороз, а лютая злоба сковала город. На железнодорожных путях шарил