Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

Жизнерадостная, деятельная, авторитетная среди населения пожилая учительница все время находилась на подозрении у гестаповских агентов, но прямых улик против нее не было. По доносу полицая из соседней деревни Иванову четыре раза арестовывали, на допросах жестоко оскорбляли, избивали плетками. После одного из допросов, отправляя Евдокию Ивановну из гестапо домой, начальник отделения СД вручил ей письмо на имя старосты, в котором говорилось, что в случае ухода учительницы Ивановой в лес к партизанам деревня Ботаног будет сожжена.　

Проникать в Дно с «посылками» из-за линии фронта становилось все труднее и труднее. Полицейские заставы на дорогах тщательно обыскивали подводы и пешеходов, даже в бидоны с молоком опускали специальные черпалки. И все же тетка с племянницей по-прежнему бесстрашно совершали «набеги» на усиленно охраняемый город. Где только не оставляли они в пути весточки из Москвы и Ленинграда: клали листовки в карманы возчиков, прикрепляли к дверным ручкам домов, свернув в трубочку втыкали в искрящийся голубоватый снег по обочине дороги, по которой двигались обозы.　

В конце зимы пришла беда. Вместе с Ниной в Дно для установления контакта с подпольщиками, появившимися на железнодорожном узле после гибели группы Капустина, пошел партизан Яковлев, в прошлом железнодорожник. В депо готовился взрыв поворотного круга, и Яковлев должен был передать указания штаба. Перед самым городом связная и партизан разошлись, договорившись встретиться на исходе дня в квартире Финогеновых. Часа через два Нина, побывав на базаре, таща небольшие саночки с мукой, свернула на улицу Урицкого. У поворота неожиданно встретила Анастасию Бисениек. Та, не глядя в ее сторону, быстро проговорила:　

— Уходи немедленно. Яковлев взят.　

Размышлять было некогда, и, хотя уже темнело, Нина сразу же покинула город. В дороге ее застала метель. Девушка выбилась из сил, но продолжала упрямо двигаться вперед, туда, где ждали ее верные друзья, которым несла она горькую весть. Она шла сквозь снег и ветер, и вьюга пела ей песню смелых — о мужестве и долге бойцов…　

Яковлев допустил оплошность: уходя в Дно, не взял документов на чужое имя. Когда он находился у Финогеновых, туда зашел наряд полевой жандармерии: проводилась частая в те дни проверка документов. Яковлеву пришлось показать свой старый паспорт. Полицай полистал его, посмотрел на разутую ногу парня и, подавая обратно паспорт, сказал:　

— Значит, сапоги чинишь, Яковлев?　

— Так точно, господин хороший, — бойко ответил партизан.　

— Якофлеф твоя имя? — неожиданно переспросил стоявший у двери фельдфебель-немец. — Где-то у меня Якофлеф записан. Надо смотреть список шлехт машинистов.　

Достав книжечку в сафьяновом переплете, гитлеровец стал просматривать какие-то списки. Через минуту, довольный, воскликнул:　

— Зер гут! Он!　

Щелкнули кандалы, и Яковлева повели к двери. Уходя, гитлеровец и приказал Финогенычу:　

— Завтра твои цвай дочка утром являйсь гестапо. Иначе — расстрел.　

— Чего-чего, а это вы можете. За ножку да об сошку.　

Полицай сделал вид, что не понял пословицы, но громко　

прикрикнул:　

— Помалкивай, старик, пока жив.　

Не удержался Финогеныч, ответил:　

— Мне-то что. Вам о жизни думать надо. Ныне полковник — завтра покойник.　

Полицай зло сплюнул и хлопнул дверью.　

Вечером сестры держали совет: что делать?　

— Может быть, стоит все-таки уйти из города? — предлагала Евгения.　

Настя возражала:　

— А родители? А непредупрежденные товарищи? Ты о них подумала?　

Заканчивая разговор, твердо сказала:　

— Подождем до утра. Я успела кое-кого в разведку послать. Спи. Утро вечера мудренее.　

С рассветом вышли из дому. На углу соседней улицы стоял паренек. Когда женщины поравнялись с ним, услышали громкий шепот:　

— Анастасия Александровна, все в порядке.　

— Ну, теперь пойдем в гестапо, — улыбнулась Настя, — я буду гнуть линию обиженной, а ты немогузнайкой притворяйся.　

Допрашивали сестер порознь — в разных кабинетах, разные следователи. Спрашивали об одном: зачем пришел Яковлев в Дно? Отвечали одинаково: бог его знает, он у отца сапоги ремонтировал, к нему ведь многие — и русские, и немцы — ходят, всем чинит обувь старик. Евгению через два часа отпустили, приказав:　

— Чтобы в Дно твоей ноги больше не было!　

Когда проходила по коридору, слышала, как сестра сквозь слезы говорила гестаповцу:　

— За что вы меня терзаете? Ведь я от Советской власти пострадала…　

Вернулась Настя во второй половине дня. Рассказала: гестаповцы делали ей две очные ставки с Яковлевым. Избитый до полусмерти, партизан говорить не мог и на все вопросы следователя лишь отрицательно мотал головой. На один миг взглянул он на Настю. Во взоре блеснуло что-то яркое, гордое. Но и этого мига подпольщице было достаточно, чтобы понять: примет человек любые муки, но не выдаст товарищей.　

После расстрела Яковлева комендант Дно опубликовал распоряжение, в котором говорилось:　

«Въезд в гор. Дно для граждан, имеющих удостоверения, разрешается только по главным дорогам. Тот, кто приблизится к городу по закоульным путям, рискует быть обстрелянным сторожевыми постами.　

Беженцам въезд в гор. Дно воспрещен».　

На некоторое время Бисениек стала особенно осторожной. Нужно было обмануть бдительность гестаповцев, установивших за ней наблюдение и подсылавших на квартиру Финогеновых соглядатаев и провокаторов. К счастью, действовали они весьма неуклюже и примитивно. Один из них, оставшись однажды наедине с Александром Павловичем, трагическим шепотом произнес:　

— Отец, я партизан. Помоги мне связаться с друзьями Яковлева.　

В ответ — ни слова. Провокатор опять свое твердит:　

— Я партизан.　

— Бывает, что и вошь кашляет, и курица петухом поет, — съехидничал Финогеныч, затем, помолчав, сердито крикнул в соседнюю комнату:　

— Настя, выдь-ка на улицу, позови полицаев. К нам партизан заявился.　

Провокатора точно корова языком слизнула. Кубарем вылетел из дома.　

Томиться в бездействии — нелегкое испытание, особенно для такой деятельной натуры, какой была Бисениек. А тут подоспело новое горе. С большим опозданием пришло сообщение о гибели в бою Василия Ивановича Зиновьева. Отряд «Дружный» участвовал в крупном налете объединенных партизанских сил на фашистские части, расквартированные в городе Холм.　

Эта операция проводилась в середине января 1942 года. Партизаны ворвались в город. Под сильным огнем отряд Зиновьева выбил гитлеровцев из здания комендатуры и приблизился к тюрьме. Услышав шум боя поблизости, узники запели «Интернационал». Дновцы бросились в атаку. В этот момент пуля и сразила Зиновьева.　

Тяжело скорбела Настя по мужественному коммунисту, подавшему ей в трудное время руку помощи. И о сыне старшем думы одолевали, хотя вместе с сообщением о гибели Зиновьева передали ей из соседнего района, где зимовали партизаны, что жив, здоров Юрка, за боевое отличие награжден медалью «За отвагу» и представлен к ордену. Но что поделаешь с материнским сердцем?　

В контакте с городскими подпольщиками смело работали летом и осенью 1942 года небольшие антифашистские группы на железнодорожной станции