Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

С тех пор время от времени отец давал сыну поручения, особенно когда Юрий устроился на работу в депо слесарем. В 1943 году молодой Филюхин перебрался в лес — стал партизаном.　

Фашисты, учитывая стратегическую важность города, наряду с усилением репрессий в Дно пытались укрепить свое положение среди населения различными средствами идеологического воздействия. В этих целях они широко использовали церковников. Была поднята возня вокруг открытия в Порховском районе Никандровой пустоши, якобы оскверненной большевиками, сделана попытка превратить первый день оккупации Дно в праздник «освобождения от ига коммунистов».　

19 июля 1942 года в городе раздался перезвон колоколов. Из церкви вышло более десятка священников, привезенных из разных мест. Кучка отщепенцев, предводительствуемая Скрыгиным, вынесла хоругви. Богомольные старушки несли иконы. Возглавлял крестный ход архиерей из Пскова. Предполагалось, что по мере продвижения к центру города шествие обрастет толпой народа. Но этого не　случилось. Пришлось принимать срочные меры: полицаи на рысях бросились вперед и начали выгонять жителей из домов на улицу.　

На центральную площадь прибыл командир воинской части, недавно расквартированной в городе. Ему преподнесли хлеб-соль. Сожительница городского головы должна была прочесть приветственный адрес. Городской голова подал ей папку. Поверх текста адреса лежал тетрадочный лист бумаги. Печатными красными буквами на нем были выведены слова:　

Скоро, скоро мы прогоним

Шантрапу немецкую.　

Скоро, скоро мы увидим

Формочку советскую.　

Не разобравшись, в чем дело, женщина высоким грудным голосом начала читать:　

— Господин полковник, скоро, скоро мы прогоним…　

Рука городского головы метнулась к папке и выхватила　

злополучную бумажку. Говорившая стушевалась и начала снова:　

— Господин полковник, господин полковник…　

Когда она повторила эти слова в третий раз, в толпе кто-то хихикнул. Немец поморщился, взял из дрожащих рук женщины папку и, ощерив зубы, равнодушно процедил:　

— Зер гут.　

И, уже обращаясь к собравшимся, сказал властно и громко:　

— Не пройдет и года, как власть большевиков окончательно рухнет. Наш мудрый фюрер обещает: красный Москау будет взят, дни Петербурга сочтены…　

— Держи карман шире! — раздалось где-то в толпе.　

Воцарилась гробовая тишина. Полковник нахмурился. Чтобы　

спасти положение, городской голова рявкнул:　

— Хайль, Гитлер!　

Выдрессированные полицаи и немецкие солдаты вразнобой закричали:　

— Хайль! Хайль!　

— Ну, кажется, пронесло! — с облегчением произнес стоявший у трибуны местный священник. От волнения он вспотел. Откинув полу рясы, полез в карман за платком, по вместо него неожиданно вытащил тетрадочный лист бумаги. Машинально развернул и увидел написанные красными чернилами слова:　

Скоро, скоро мы прогоним

Шантрапу немецкую…　

— Тьфу! Бесовское наваждение!　

— Батюшка, а ругается, точно немчура какая. Времена настали, прости господи…　

Старушка, сказавшая эти слова, неодобрительно осмотрела попика с взлохмаченной головой, перекрестилась и молча побрела прочь.　

«Единение с населением» не состоялось. После митинга на площади городской голова имел неприятный разговор в гестапо. Вечером того же дня с местным священником он напился до положения риз. В пьяном виде они выболтали, из-за чего произошел конфуз. Стишки о немецкой шантрапе быстро облетели город. Повстречав как-то на станции Анастасию Бисениек, Филюхин поинтересовался:　

— Листки-то с шантрапой немецкой — твоего Кости работа?　

— Нет, Иван Васильевич, но похоже, что его сверстников, которых мы еще не знаем. Ну, что ж, значит, не одни мы действуем. Как сказал бы сейчас мой батя: «Не один Гаврила в Полоцке».　

Дновские подпольщики использовали малейшую возможность для нанесения ущерба оккупантам, для разоблачения лживой пропаганды гитлеровцев. Задумали местные власти провести сбор шерсти для немецкой армии. К этому делу немедленно подключились Анастасия Бисениек и ее помощницы. Сбор прошел «организованно»: добрая половина собранной шерсти очутилась в партизанской бригаде.　

Каждый подпольщик вносил свой вклад в общее дело. Любовь Богачева хитроумно занижала разверстку на поставки для партизанских деревень. Евгения Финогенова с Капитолиной Семешенковой доставали для «лесных медиков» спирт, бинты, йод и другие лекарства. Нина Карабанова и Анна Белова держали постоянную связь с военнопленными.　

Евгения Финогенова осенью 1942 года начала работать в Лукомской школе. Отказаться от предложения немцев или уйти в партизаны было нельзя. После провала Яковлева дновские гестаповцы держали Евгению под подозрением, и всякий ее неверный шаг мог погубить Анастасию Александровну. Учить детей, конечно, приходилось по немецким учебникам, но подпольщица делала все возможное, чтобы фашистская пропаганда как можно меньше проникала в душу учащихся. Однажды по доносу священника Василия, приехавшего в Лукомо из Риги, на урок к Финогеновой прибыл проверяющий — сухопарый гитлеровец со стеком в руке. Представился как немецкий учитель. В конце урока он обратился к ученикам с речью. Говорил о силе и мощи немецкой армии, о божественных задатках фюрера. Закончил выступление обещанием:　

— Мы вырастим вас хорошими крестьянами, научим работать всех для пользы великой Германии.　

Когда фашист уехал, Евгения спросила:　

— Вы, дети, только что слышали, кем вы должны быть, а вот интересно: кем стали два-три года назад ваши старшие сестры и братья? Вот, например, твой брат, Костик?　

— Инженером, Евгения Александровна.　

— А у тебя, Надя?　

— Моя сестра — доктором.　

Ребята оживились. С парт посыпалось:　

— Моя сестра — бригадир на фабрике!　

— Мой брат — летчик!　

— А мой — геолог!　

— Ну, а как вы думаете, дети, — задала второй вопрос учительница, — хорошо это или плохо, когда можно выбирать себе самые различные профессии?　

— Хорошо! — хором ответили ребята.　

— Ну, вот и прекрасно. Значит, вы все поняли. Молодцы! Идите теперь на перемену.　

Поступая так, Финогенова рисковала, но оставить без комментариев речь гитлеровца не могла. Это было бы преступлением против совести и чести.　

Осенью 1942 года фашистам удалось ликвидировать Партизанский край. Отряд «Дружный» ушел в советский тыл. Каратели сожгли Ботаног. В этих осложнившихся условиях информация, которую доставляли советскому командованию дновские подпольщики, представляла особую ценность. Смело и результативно действовали Зина Егорова, нашедшая себе помощников на аэродроме, и группа агронома Василия Лубкова в Скуграх.　

Василий Васильевич Лубков до войны работал участковым агрономом в Дновском районе, а затем на семеочистительной станции города Дно. До последних дней обороны занимался эвакуацией оборудования. Семью эвакуировать не успел, перевез жену с двумя малолетними детьми в деревню Борисиха, где жила Руфина Васильевна Тальянцева, сестра жены. В конце июля и туда докатились бои. Фашисты уничтожили Борисиху, и Лубковы, оставшись без крова, перебрались на ферму бывшего совхоза «Гари». Здесь зимой 1941/42 года комсомолец Лубков и установил контакт с партизанами Николаем Антоновым и Юрой Бисениек. Последний сообщил о Лубкове матери, и Анастасия Александровна не замедлила