Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

У Невы, у старого причала,　

Где волна в гранитный берег бьет,　

Молодого парня обнимала,　

Провожала девушка в поход[1].　

Песня была незнакомой, но это была песня о Ленинграде, о горячих сердцах его защитников, о верности долгу. Слова ее звучали призывом не складывать оружие, смело бороться за счастье и свободу. Как зачарованные слушали Петра люди. Неожиданно сзади раздался дикий крик:　

— Молчать! Немедленно молчать!　

К собравшимся бежал надсмотрщик. Выбив ногой гармонь из рук Петра, он начал хлестать его нагайкой. Морозов бросился на мучителя, но тот выхватил браунинг. От злобы немец весь зашелся, не сказал — прохрипел:　

— Попробуй запой, щенок…　

И юноша запел. В наступившей мертвой тишине как клятва прозвучало:　

…Я Советской Армии солдат,　

Никакая вражеская сила

Никогда не вступит в Ленинград!　

Надсмотрщик опешил, затем прицелился в голову певца. Но в это время на его плечо легла рука Лубкова. Усилием воли сдерживая себя, Василий Лубков как можно спокойнее, но твердо сказал:　

— Господину Хенкелю нужны рабочие, а не трупы. Хозяин не похвалит за самоуправство.　

Немец выругался, спрятал револьвер и опять взялся за нагайку. Избил Петра до полусмерти.　

В тот день у многих русских, живущих в Скуграх, были на устах слова:　

Никакая вражеская сила

Никогда не вступит в Ленинград!　

Кто знал из них, что песня, пропетая юношей-командиром под дулом пистолета, спустя шесть лет гимном мужеству ленинградцев зазвучит на сцене театра оперы и балета города-героя? А такое случилось. В 1949 году, когда страна отмечала пятилетие со дня разгрома фашистских войск под Ленинградом, песню «Над Невой» исполнял сводный хор в 600 человек.　

Вечером, рассказывая жене про случай с Морозовым, Лубков горячо говорил:　

— Знаешь, Сашенька, мне хотелось бы сделать для Родины что-то большое, настоящее!　

Жена не ответила. Василий не увидел — почувствовал: плачет. А что могла сказать она, мать троих малышей, не только зная, что отец их ходит по острию ножа, но и помогая ему во всем?　

Лубков подошел к окну, нежно обнял жену и тихонько прошептал:　

— Хорошая ты моя, друг мой верный.　

В мае 1943 года вблизи Скугров появилась небольшая группа советских воинов. Среди десантников был родной брат Петра Холодова. Через него была установлена связь с Лубковым. Василий трижды, забрав все, какие были дома, продукты, исчезал по ночам из имения. Возвращался возбужденный, радостный. Переспит час-другой — и на работу. Еще майское солнце не успеет пустить первые горячие стрелы в деревья парка, а «старательный агроном» уже ведет туда военнопленных. Видя такое усердие, управляющий Хенкель похваливал Лубкова. Хвалили его и военнопленные за… дерзкий план их побега.　

Во время последней встречи с командиром десанта было решено в ближайшее воскресенье общими усилиями воинов и подпольщиков уничтожить «Пропаганду компани» и дом отдыха гитлеровцев, сжечь все хозяйственные постройки имения. В лес с десантниками готовились уйти 18 военнопленных.　

Но тщательно разработанному плану не суждено было осуществиться. Помешал подлый донос. Накануне операции, когда военнопленные собрались вечером на квартире Холодовых, в Скугры нагрянули гестаповцы. Дом Холодовых был оцеплен, все находившиеся в нем арестованы. Последним гитлеровцы взяли Василия Лубкова.　

«Дело о готовящемся побеге военнопленных из государственного хозяйства Скугры» велось спешным порядком. Арестованных жестоко пытали. Двое из военнопленных выбросились из окна следственной комнаты и разбились насмерть. Петр Морозов и еще несколько человек были расстреляны. А Лубкова и Холодова продолжали таскать на допросы. Фашистам не удалось захватить ни одного из «таинственных лесных солдат», как именовались в донесении десантники. От Лубкова гестаповцы думали узнать их дальнейший маршрут. И еще была одна цель у следователей: установить связь подпольщиков в Скуграх с подпольем в Дно. В гестапо не отказались от мысли раскрыть «тайну шпионки Бисениек».　

Евдокия Ивановна Иванова

Василий на допросах не отрицал своего участия в подготовке к побегу военнопленных, но не подтверждал ни одной улики, могущей повредить оставшимся на свободе товарищам.　

В июле гестапо по указке некоего Анатолия, выдавшего Лубкова (впоследствии над предателем совершился правый партизанский суд), арестовало Дусхальду Эрман и Ольгу Белову.　

Обеим им была сделана очная ставка с Лубковым. Проживающая ныне в городе Луга Ольга Алексеевна Белова (по мужу Бабич) вспоминает:　

«Не успела я перешагнуть порог комнаты следователя, как толстый, весь покрасневший от натуги гитлеровец начал кричать на меня, обзывая нецензурными словами. Потом потребовал, чтобы я признала «бандита-партизана». Я подняла глаза. Справа от меня, в специальной клетке, стоял Василий Васильевич Лубков. С виска у него стекала кровь. С презрением он смотрел на своего мучителя и переводчика. Меня поставили в угол, спиной к Лубкову, и стали задавать вопросы о партизанских связях, явках, паролях. Отвечала, что слышать не слышала и ведать не ведала. И только на вопрос: «Сколько метров от вашего дома до дома Лубковых?» — ответила: «Пятьдесят». Потом меня вытолкали из комнаты вон».　

Не выдала никого и Дусхальда Эрман. Отважная эстонка, бывая в качестве ветеринарного врача в деревнях всего района, знала многих подпольщиков, не раз встречалась с Анастасией Александровной Бисениек. При аресте девушка, воспользовавшись беспечностью полицаев, проглотила список выявленных немецких тайных агентов, приготовленный для передачи в Ленинградский штаб партизанского движения.　

Взбешенный неудачей очных ставок, следователь долго еще мучил Лубкова. Потушив на груди узника последнюю сигарету, он с насмешкой бросил:　

— Завтра, как любит говорить наш Большой Генрих — рейхсфюрер СС Гиммлер, ты, Лубков, будешь горстью праха. Стоишь ты сейчас ноль марка.　

— Гросс дурак твой Гиммлер, — неожиданно выпалил истерзанный подпольщик.　

— Тод! (Смерть!) — тихо, но злобно сказал гестаповец и на папке с делом Лубкова написал это слово по-немецки.　

Через полчаса Василия бросили в кузов грузовой машины и вместе с десятью другими жертвами гестапо отвезли в Заполянский лагерь смерти…　

Бывает так, что находиться в неизвестности подчас страшнее самой ужасающей известности. Анастасия Александровна Бисениек в таком положении провела более месяца: ни весточки с воли, ни допроса, когда по поведению следователя можно о чем-то догадаться, ни очной ставки, когда по лицу арестованного товарища можно понять: действуют друзья, борются. В бессильном гневе тянулись руки к тюремной решетке и опускались. И вдруг неожиданное:　

— Бисениек, с вещами на выход!　

Вначале не