Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов

его женой. Родился сын — белобрысый крепыш Юрка. А через десять месяцев Федор вместе с некоторыми другими беженцами первой мировой войны уехал в буржуазную Латвию. Не поверила, что мог уехать от нее и сына, не сказав ни слова, ничего не объяснив. Метнулась к границе. Один из себежских контрабандистов согласился прихватить с собой за кордон. Отдала ему золотые сережки и кольцо.　

Дорого обошелся необдуманный шаг Насте. Десять долгих лет прожила она в Латвии. Где только не работала, чтобы вырастить сына! Батрачила у прибалтийского барона, служила прислугой у еврея-аптекаря, бежавшего из Дно в дни революции, за гроши трудилась судомойкой в больнице, упаковщицей на фабрике. И все время рвалась обратно, на Родину.　

Не могла да и не хотела забыть родное голубое небо, серебро русских берез. Бывало, прибежит заплаканный Юрка, уткнется носом в материн подол и, глотая слезы, жалуется:　

— Мам, а мам, меня опять лавочник советским змеенышем дразнил. Мам, покажи карту.　

И Настя доставала географическую карту и показывала сыну: какая это большая страна, где живут большевики. Обещала:　

— Подожди, сынок, вернемся скоро туда. Там твой дом. Дядя Сережа у нас летчик. Он обязательно за нами прилетит.　

В 1932 году хлопоты военного летчика Сергея Александровича Финогенова увенчались успехом. Судьбой его сестры заинтересовался М. И. Калинин и помог ей приехать в Советский Союз. Настя вернулась в Дно. Пошла служить на железнодорожную станцию. Работала хорошо. Растила сыновей. В феврале 1938 года чья-то подлость привела к аресту Бисениек органами НКВД, но не замарала, не запятнала ее.　

И все же нелегко было Насте. Оброненные в клубе (уже после ее освобождения из-под следствия) пьяным сотрудником НКВД слова «латвийская шпионка» дали пищу обывателям для кривотолков.　

Выручали воля, безупречная любовь сыновей, поддержка хороших людей. А их было немало: и на станции, и в депо, и в городе. Однажды потребовались какие-то справки для ребят. Бисениек пошла в конце рабочего дня в районный Совет. Печать у председателя, а он отсутствовал. Вежливо спросила у бухгалтера райисполкома Заботиной:　

— Не знаете ли, когда придет товарищ Зиновьев?　

Та неожиданно окрысилась:　

— Подумаешь, мадам из Риги. Подождешь. Здесь почестнее тебя ждут.　

Слова упали тяжело, как камень. От обиды лицо Насти покрылось коричневыми пятнами. Повернулась уходить, а в дверях — Зиновьев. Стоит, губы закусил и нервно двумя ладонями поправляет широкий ремень на полувоенной гимнастерке: видно, слышал разговор. Спросил:　

— Вы ко мне?　

В тот раз Настя допоздна засиделась в председательском кабинете. А когда спешила домой, из головы не выходили сказанные Зиновьевым на прощание слова:　

— Одни люди, Анастасия Александровна, шагают по столбовой дороге, прямо, другие — через рытвины и ухабы. Важно, чтобы человек не свернул с этой столбовой дороги, не поплелся окольными тропками. Вы не из таких. Вот и не мучьте себя попреками за ошибку. Плюньте на обывательские пересуды. Смело смотрите людям в глаза. Убежден: вашим сыновьям не придется никогда краснеть за свою мать…　

Анастасия Александровна Бисениек

После прихода сына от Зиновьева и Тимохина Настя самозабвенно, с каким-то безжалостным азартом по отношению к себе отдалась порученному делу. За листовками последовало систематическое распространение советских газет. Теперь нередко жители города находили на базарных столах, в почтовых ящиках своих квартир «Ленинградскую правду», «Смену», а несколько позже и местную районную газету, выпуск которой наладили в лесу партизаны-дновцы.　

Ошибся в Анастасии Александровне Бисениек фашистский холуй Ризо, занося ее в свой «белый список» в памятный день 19 июля. Такие ошибки гитлеровцы и их приспешники делали часто, так как не понимали (да и не могли понять!) природу советского человека.　

На Нюрнбергском процессе Геринг говорил: «Мы многого не знали, а о многом не могли подозревать. Главное, мы не знали и не поняли советских русских… Я говорю не о числе пушек, самолетов и танков. Это мы приблизительно знали… Я говорю о людях».　

Насте хорошо помогали родные — вся семья Финогеновых. Сам Финогеныч, по привычке ворча на дочь и внуков, когда приходила «почта из леса», прятал ее в «липку», а в воскресные дни выдавал Гликерии Степановне по точному счету. Положив листовки под овощи в корзину, старушка отправлялась на базар.　

Осенью 1941 года это было единственное место, где жители города время от времени могли общаться друг с другом и крестьянами близлежащих деревень. Продажа и покупка совершалась на советские и немецкие деньги. В ходу были одежда, овощи, спички (10 рублей за один коробок), сахарин (одна таблетка стоила рубль). Разрешалась продажа петухов. «Товар» Гликерии Степановны расходился быстро, хотя и «продавался» по особому выбору: тем, кого называла Настя и кого хорошо знали в семье Финогеновых.　

Однажды, когда Настя упаковывала на кухне «воскресную корзинку», к ней подошел Костя.　

— Что тебе, сынок?　

— Мамка, а ты разве не догадываешься? Ведь я знаю, что под морковкой спрятано.　

У Насти захолонуло в груди, в висках застучало. «Нет! Нет! Что бы там ни случилось, а Костенька должен быть в стороне…» Сердито ответила:　

— Не суйся не в свое дело.　

— Как это не мое? Вы с дедом и бабкой — беспартийные, а я — пионер, и вдруг «не твое дело».　

Настя невольно улыбнулась, а Костя уже подсел, ласкается… Очень похожие друг на друга, сидели на скамейке рядом мать и сын. У матери в глазах испуг, руки судорожно сжимают корзинку. У сына в глазах лукавые искорки. Одной рукой он обнял мать, а другой вытаскивает из корзинки пачку листовок.　

— Это, мамка, моя порция. А бабушке дед еще выдаст.　

Сказал и выбежал на улицу, где из хмурых туч выглянуло солнце.　

Смышленый, расторопный подросток проникал туда, где взрослым появляться было невозможно. Через него листовки попадали в лагерь к военнопленным, к полицаям, охранявшим склады, и даже в городскую управу — на стол предателям Ризо и Скрыгину.　

Юрий Бисениек

Младшая сестра Анастасии Бисениек — Евгения в 1941 году учительствовала в деревне Лукомо Дновского района. С приходом фашистов школа не возобновила занятий 1 сентября. Финогенова получила от старосты документ, разрешающий ей один раз в неделю посещать родных в Дно. В первый же приход в город она быстро нашла общий язык со старшей сестрой и включилась в работу подпольщиков. Как отмечает в своих воспоминаниях секретарь подпольного райкома партии М. И. Тимохин, сведения о противнике, собираемые Евгенией Александровной Финогеновой, всегда отличались большой точностью.　

Были у Насти и помощницы среди тех, кто обслуживал воинские части гитлеровцев.