Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

разместился быстро сколоченный ревком — над крылечком привесили красный флаг. Работа кипела. В штабе, как в таборе: шум, гром, суетливая беготня, отчаянная брань, вопросы, приказания — и все наспех, с криком, бегом…

Были случаи, — красноармейцы шуровали по халупам.

Приходили плачущие женщины, просили о помощи, жаловались!..

Дошли эти вести и до Чапаева, — закипев негодованием, загорелся, забунтовал, кому-то приказывал:

— Ловить подлецов! Стрелять на месте! Што это — банда или Красная армия? Што мы — грабить ворвались или на помощь пришли?… Ловить, стрелять на месте!

Через два часа приказал на площади собраться всем красноармейцам, объявил:

— Сказать, што сам говорить буду! — Ровно через два часа собрались. Сердит и суров заскочил на бочку Чапаев. И с первого слова — прямо к делу:

— Я приказываю вам больше никогда не грабить, грабят только подлецы — поняли? Што вы — бороться или воровать пришли сюда? Не потерплю я того, што происходит, я буду расстреливать каждого, кто будет наперед замечен в грабеже; сам же первый — этой вот и расстреляю… — Он энергически потряс в воздухе правой рукой.

— А я попадусь — стреляй и меня — не жалей Чапаева. Я вам командир, но командир только в строю. На воле я вам товарищ. Приходи ко мне в полночь и за полночь; надо, так разбуди, я навсегда с тобой, я поговорю, скажу, што надо… Обедаю — садись со мной обедать, чай пью — и чай пить садись, вот я какой командир…

Эта примитивная, почти ребяческая речь была совсем не смешна, наоборот — и нужна и полезна здесь, в мало развитой, сырой массе бойцов, эта речь, такая искренняя и горячая, — она заставляла дрожать и звала и зажигала, взволновала глубоко красноармейскую массу. Чапаев отлично знал, с кем имеет дело и как надо говорить с бойцами по-настоящему…

Передохнул минутку и пронзительным металлическим голосом говорил — приказывал:

— Кто вам позволил брать чужое? Што, я беру? Нет, не беру и не возьму… А я, что вы — одно и то же! Я к этой жизни привык, товарищи. «Академиев» я не проходил, я их не закончил, а все-таки вот сформировал 14 полков и во всех них был командиром. И там везде у меня был порядок, там грабежу не было, да не было и того, штобы из церкви вытаскивали рясу поповскую… Што ты — поп? Оденешь, что ли, сукин сын. На што украл?

Чапаев грозно обернулся в одну, в другую сторону, даже перегнулся назад, посмотрел пронзительно и быстро, как будто хотел узнать среди многотысячной серой массы того злодея, о котором теперь говорил.

— Поп, известное дело, врет, — отвесил Чапаев крепкую мысль. — Он и живет обманом, а то и какой же поп из него образуется? Не трожь, говорит, скоромного, а сам будет гуся в масле жрать, только кости потрескивают… Чужого, говорит, не тронь, а сам ворует — этим попы и опостылели нам. Это верно, а все-таки веру чужую не трожь, она не мешает тебе, — верно ли говорю, товарищи?

Место было выигрышное. Чапаев это знал и потому именно в этом месте поставил свой вопрос. Красноармейцы-крестьяне, подогретые его горячими словами, словно давая исход задушевному долгому молчанию, сочувственно закричали, что было мочи. Только этого и ждал Чапаев: симпатии слушателей были теперь всецело на его стороне, дальше речь как ни построй, — успех обеспечен.

— Ты вот тащишь из чуждого дома, а оно без того все твое. Раз окончится война, — куда же оно все пойдет, как не тебе? Все тебе! Отняли у буржуя сто коров, — сотне крестьян отдадим по корове… Отняли одежду, — и одежду разделим поровну, — верно ли говорю?

— Верно… верно… — гремело-катилось в ответ. Кругом оживленные лица, разгоревшиеся, пламенеющие восторгом глаза.

Красноармейцы быстро, обрывками слов, кивками головы, короткими взглядами выражают друг другу свое сочувствие, свое согласие, свое довольство!.. Чапаев держал в руках коллективную душу огромной массы и заставлял ее мыслить и чувствовать так, как мыслил и чувствовал сам.

— Не тащи, — выкрикнул он, жестикулируя левой рукой, и вдруг приостановился: не находил нужного слова. — Да… не тащи… говорю, а собери в кучу и отдай своему командиру, все отдай, что у буржуя взял. Командир продаст, а деньги положит в полковую кассу… Ранят тебя, — вот, получи из этой кассы сотню рублей… Убили тебя, — раз тебе на всю семью по сотне, — што, каково? Верно говорю, али нет?

Тут уже случилось нечто непредставляемое, — восторг перешел в бешенство, крики перешли в исступленный, безумно-восторженный вой…

— Все штобы было отдано, — заканчивал Чапаев, когда волнение улеглось, — до последней нитки отдать, што взято, — там разберем кому отдать, у кого што оставить, вам же на помощь… Поняли? Чапаев шутить не любит: пока будут слушать, — и я товарищ, а нет дисциплины, — на меня не обижайтесь.

Он закончил свою речь под отчаянные рукоплескания, под долго несмолкавшее «ура».

На бочку, с которой только что спрыгнул Чапаев, влетел красноармеец, мигом распахнул шинель, задрал гимнастерку и быстрым движением расстегнул стягивавший штаны массивный серебряный казацкий пояс:

— Вот он, товарищи, — кричал красноармеец, потрясая поясом над головой — семь месяцев ношу… В бою достался… сам убил, сам с убитого снял, а отдаю: не надо… На што он мне? Пущай на помощь идет, на общую…

— Да здравствует наш геройский командир, товарищ Чапаев!!!

Толпа задрожала от приветственных восторгов.

После Чапаева взял слово Федор Клычков. И взял он свое слово единственно для того, чтобы разъяснить, сколько можно, опасные, неверные мысли Чапаева и о полковой кассе, и о дележке, вроде той, что «сотню коров — сотне крестьян отдадим…»

Но, видя, какое глубоко неотразимое впечатление произвела чапаевская речь, Федор был особенно осторожен и подпускал фразы, вроде того, что:

— Хорошую и верную мысль т. Чапаева о дележке коров наши враги истолковали бы, конечно, так, будто мы берем, тащим и делим кому что и как думается… Но не так думаем мы с т. Чапаевым, да и сами вы, конечно, думаете не так… — и он осторожно, но верно сваливал с ног ту «дележку», которую, пожалуй, Чапаев и предлагал…

Митинг закончился с большим воодушевлением. Растащившие всякое барахло красноармейцы живо снесли его по своим командирам, а уже оттуда, после проверки, выдавали его пострадавшим жителям…

Станица успокоилась, настроение поднялось, станичники заботливо, участливо помогали во всем красноармейцам, ухаживали, как за дорогими гостями.

Ни грабежей, ни бесчинства, ни насилий больше не было.

Спустились сумерки. Истомленные походом и трудностями дня, спали бойцы, спали командиры… Заснул и Федор. Чапаев скоро