Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

пришла из-под Сломихинской, получил Попов; новую бригаду, созданную в Самаре, вручили Шмарину — после того как из нее к белым перебежал офицер-командир. В эту бригаду попал и Иваново-вознесенский полк, развернутый из отряда последнего. Третьей бригадой, переброшенной из-под Уральска, командовал молодой талантливый Елань[2] — сподвижник Чапаева еще по 1918 году. Еланьевская бригада сосредоточилась в нескольких десятках километров от Бузулука — в Сорочинской.

Все тревожней, все напряженней, все грозней обстановка на фронте. Передовые колчаковские разъезды уже показывались в 50 километрах от Бузулука. Бугуруслан был у белых в руках. Нависли черные тучи. Самара была под ударом. Чапаевская дивизия получила серьезную, ответственную задачу: в самом центре, в кругу других дивизий, броситься на колчаковские полки, остановить их дальнейшее движение, вырвать инициативу из рук победоносного врага, остановить, расстроить и бить-бить удар за ударом, отбросив прочь, угоняя вспять.

Чапаев с Федором ночи и дни проводили в штадиве, готовились к трудному делу. И вот наступил решительный день, незабываемое 28 апреля… В этот день по всему фронту открылось наступление Красной армии…

И в первые же дни еланьевская бригада одержала блестящие победы. Когда Чапаев получил об этом извещение — сразу просиял, немедленно послал Еланю дружески-приветственную телеграмму…

А потом и сам, вместе с Федором, поскакал к нему в бригаду…

Надо теперь же сказать, что Чапаев во время похода никак не мог оставаться в штабе дивизии — не сиделось, не хватало терпения дожидаться вестей, он торопился успеть повсюду самолично, все увидеть собственными глазами, все понять и узнать на месте. Много-много, если он в неделю пробудет в штадиве один-два дня. А все остальное время то и знай скачет по бригадам, по полкам. Командиры и сами любили эти чапаевские визиты, ждали их с нетерпением. Бывало, приедет к Шмарину, а Попов узнает, что он тут, поблизости, и сейчас же вызывает по проводу:

— Выезжай немедленно, есть очень срочное дело…

Чапаев скачет. А приехав, узнает, что «срочного» дела, собственно, и нет никакого, только Попову захотелось повидаться, посоветоваться, потолковать…

Кутяков, Фурманов, Чапаев.

Рассказывали, что в 1918 году Чапаев сам водил в бой свои отряды, сам ходил постоянно в атаку, был всегда впереди других. Теперь его роль сводилась к другому, в атаку он больше не ходил, в боях непосредственно участвовал только случайно, — теперь он, как вихрь, носился из конца в конец, давал толчки, советовал, указывал, помогал, вливал повсюду горячую веру в успех, заражал энтузиазмом, подымал до невероятной высоты дух и бойцов и командиров, был поистине пламенной душой своей дивизии, тем живым центром, где все собиралось, сосредоточивалось, откуда ожидали и совета, и помощи, и бодрого, свежего слова…

Отняли Бугуруслан. Неудержимо мчались вперед красные полки. Настроение высокое. Каждый день приносит новые вести о новых победах…

Чапаевская дивизия так быстро шла вперед, что другие за ней не успевали. По разным причинам, важным и неважным, оставались далеко позади. Испытанные в походах бойцы изумляли своей выносливостью, готовностью в любой час, в любой обстановке и любом состоянии принять удар. Были случаи, когда после многоверстного похода они валились с ног от усталости, и вдруг завязывался бой. Усталости как не бывало: выдерживают натиск, сами ведут наступление, идут в атаку, преследуют… Но бывало и так, что ежедневные бои и переходы замаривали до окончательного изнеможения; когда на первом же привале бросались пластом и спали, как мертвые, часто без должной охраны, разом засыпали все, — и командиры, и бойцы, и караулы…

По горам, по узким тропкам, бродом переходя встречные реки, — мосты неприятель взрывал, отступая, — и в дождь, и в грязь, по утренней росе и в вечерних туманах, день сытые, два — голодные, раздетые и обутые скверно, с натертыми ногами, с болезнями, часто раненые, не оставляя строя, шли победоносно они от селенья к селенью — неудержимые, непобедимые, терпеливые ко всему, гордые и твердые в сопротивлении, отважно смелые и страшные в натиске, настойчивые в преследовании…

Сражались героями, умирали, как красные рыцари, попадали в плен и мучениками гибли под пыткой и истязаниями…

С такой надежной силой нельзя было не побеждать, — надо было только уметь ею управлять. Чапаев этим даром управления обладал в высокой степени: именно управления такою массой, в такой момент, в таком ее состоянии, как тогда. Масса была героическая, но сырая; момент был драматический, и в пылу битв многое сходило с рук, прощалось, оправдывалось исключительностью обстановки. Та масса была как наэкзальтированная, ее состояние не передать в словах…

Чапаев был плотью от плоти этой самой массы. И Чапаевы были только в те дни — в другие дни Чапаевых не бывает и не может быть: его родила та масса, в тот момент, в том своем состоянии. Потому он и мог так хорошо управлять «своею» славной дивизией.

В нем собрались и отразились как в зеркале основные свойства полупартизанских войск той поры: с беспредельной удалью, решительностью и выносливостью, с неизбежной жестокостью и суровыми нравами… Сам Чапаев жил полной жизнью только в горячке непрерывных боев. Чуть затишье, — и он томится, нервничает, скучает, полон тяжелых мыслей. А из конца в конец по фронту метаться — это его любимое дело. И его близкие друзья и рядовые бойцы-чапаевцы считали за великую честь работать, бороться с ним плечо к плечу.

За Бугурусланом проскочили и на Белебей. Самый город брать было поручено другой дивизии, — чапаевские полки должны были двигаться выше. Но уже такова слабость всех командиров — ткнуться в пункты все покрупнее и доказать непременно свое активное участие в овладении этими пунктами. Правофланговая бригада Чапаевской дивизии подошла к городу как раз в тот момент, когда там сражалась красная кавдивизия. В схватке приняли участие — вместе ворвались в город. Был шум, были протесты, было много споров о том, кто город взял фактически, кто вошел первым, кто проявил находчивость, героизм, талантливость и т. д., и т. д.

Спорам этим нет конца, раз две воинские части одновременно заняли один и тот же пункт. Сам Чапаев в спорах участия не принимал; эту заботу поручил он Попову, и тот усердно изощрялся в отчаянной грызне.

В Белебее задержались — представилась возможность Чапаеву заняться в штабе, а Федору — в политическом отделе. Штаб Чапаев подкручивал безжалостно, а впрочем больше бранился и «разносил», чем занимался действительной организацией… Не любил он штаба до глубины души, не любил и свой дивизионный. Он свободно и радостно вздохнул лишь в тот час, когда полки помчались дальше на