Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

Чишму… Под Чишмою новые бои — упорные, кровопролитные, но уже видно, что обессилен враг, что истекает кровью, что этими контратаками, как предсмертными судорогами, лишь указывает на свой неизбежный и близкий конец… За Чишмой — на Уфу… Вот она, желанная цель, вот этот город, о котором так жарко мечтали еще там… под Бузулуком, когда нас били, когда мы были все еще слабы, когда далеко-далеко в тылу у Колчака была эта самая Уфа…

Неприятель ушел за реку, за Белую. Взорвал все переправы, ощетинился на высоком уфимском берегу жерлами орудий, пулеметными глотками, штыками дивизий и корпусов. Силы там сосредоточились большие: с Уфимским районом Колчак расставаться не хотел, и с выигрышных высот правого берега Белой он безраздельно командовал над подступившими с разных сторон красными дивизиями…

Уфу предполагалось брать в обхват: дивизиям правого фланга дана была задача выйти в неприятельский тыл, к заводу Архангельскому. Но затруднительность движения не позволила переправить на Белую еще ни одного бойца, когда другие части уже вплотную подступили к берегу. Против Уфы выросла Чапаевская дивизия: она своим правым флангом, бригадою Попова, застыла над огромным мостом, идущим высоко над рекой прямо в город; левый же фланг отскочил до Красного Яра, небольшого селеньица, километров на 25 вниз по Белой, — сюда подошли бригады Шмарина и Еланя.

Когда у Красного Яра переправятся части и пойдут на город, поповская бригада должна будет поддержать их, переправившись у моста. Он был еще цел — огромный чугунный мост, но никто не верил, что неприятель оставит его нетронутым; предполагали, что мост непременно должен быть минирован и поэтому переправляться через него не следует. Идущий с высокой насыпи по мосту железнодорожный путь был местами разобран, а посредине втиснулось несколько вагонов, груженных щебнем и разным мусором. Переправляться было здесь пока совершенно не на чем — это уж впоследствии раздобыли откуда-то бойцы несколько лодок, приволокли бревна и доски и увязали их в жиденькие подвижные плоты. Главный удар намечался все-таки со стороны Красного Яра. Вынеслась на берег кавалерия Вихоря. Недалеко от Красного Яра по Белой преспокойно тянулся буксир и два небольших пароходика. Публика была на них самая разнообразная, а больше всего, конечно, военных, из них десятка три офицеров. Непонятна, удивительна была эта беспечность — словно и не думали люди о возможности налета с берега, или же и вовсе не знали того, что так близко красные полки.

Кавалеристы рты разинули, когда увидели на палубе «господ» в погонах. Офицеры сразу тоже не разобрались — за своих верно, приняли.

— Стой! — прокомандовали с берега.

— Зачем вставать? — крикнули и оттуда.

— Останови пароходы, огонь откроем!.. Причаливай к берегу! — кричали кавалеристы. Но там поняли, в чем дело, попытались ускорить ход, думали прокатить к болотам, куда по берегу кавалерии не дойти. Лишь это заметили кавалеристы, грозно заревели:

— Останови! останови!

Пароходы продолжали итти. С палубы раздались первые выстрелы. Кавалерия отвечала. Завязался неравный бой. Подскочили с пулеметом, зататакали. На пароходах взвыли, стремглав слетели вниз, прятались, где могли. Пароходы причаливали. Офицеры не хотели сдаваться живыми, почти все перестрелялись, бросались в волны. Эти пароходики были сущим кладом: они сыграли колоссальную роль в деле переправы через Белую красных полков и сразу облегчили то затруднительное положение, с которым столкнулось красное командование. Пароходики припрятали, не давали неприятелю узнать, что в руки попала такая драгоценность. Скоро подошла и пехота. Решено было ночью, во тьме, полк за полком, переправить бригады через реку. Уже с вечера у Красного Яра царило необычайное оживление. Но и тишина была для таких случаев необычайная: люди шныряли, как тени, сгруппировывались, таяли и пропадали, собирались снова и снова таяли — это готовился к переправе Иваново-вознесенский полк. На пароходики набивали народу столько, что дальше некуда: одних отвозили, приезжали за другими, снова отвозили и снова возвращались. Так во тьме, в тишине, перебросили весь полк. Уж давно миновала полночь. Близился рассвет. В это время батареи из Красного Яра открыли огонь. Били по ближайшим неприятельским окопам, замыкавшим ту петлю, что в этом месте делает река. Ударило разом несколько десятков орудий… Под таким огнем немыслимо было оставаться в окопах, неприятель дрогнул, стал в беспорядке перебегать на следующие линии. Как только об этом донесли разведчики, артиллерия стала смолкать, а подошедшие иваново-вознесенцы пошли в наступление и погнали-погнали, вплоть до поселка Новые Турбаслы…

Неприятель в панике отступил, не будучи в состоянии закрепиться где-нибудь по пути, — так на плечах бегущих и заскочили в Турбаслы Иваново-вознесенцы. Здесь остановились, надо было ждать, пока переправится хоть какая-нибудь подмога, зарываться вперед одному полку было крайне опасно. Закрепились в поселке. А пугачевцы тем временем уж наступали по берегу к Александровке. Грузились разинцы и дамашкинцы, они должны были немедленно итти в подмогу ушедшим полкам. Переправились в четыре броневика, но три из них разом перекувыркнулись и застряли на шоссе; их потом поднимали кавалеристы и поставили на ноги, пустив в дело. Тем временем неприятель, отброшенный кверху, оправился и повел наступление на Иваново-вознесенский полк. Было уже 7―8 утра. Пока стояли в Турбаслах и отстреливались от демонстративных атак, пока гнали сюда, за поселок, неприятеля, — ивановцы расстреляли все патроны и теперь оставались почти с пустыми руками, без надежды на скорый подвоз, помня приказ Еланя, командовавшего здесь всею заречной группой:

«Не отступать! Помнить, что в резерве только штык!»

Да у них, у ткачей, кроме штыка теперь ничего не оставалось. И вот, когда вместо демонстративных атак неприятель повел настоящее широкое наступление, — дрогнули цепи, не выдержали бойцы, попятились… Командир с комиссаром полка скачут по флангам, кричат, чтобы остановились отступающие, быстро-быстро объясняют, что бежать все равно некуда: позади — река, перевозить нельзя, что надо встать, закрепиться, надо принять атаку. И дрогнувшие было бойцы задержались, перестали отступать. В это время к цепям подскакало несколько всадников, они поспрыгивали на землю: это — Фрунзе, все время бывший на том берегу, при переправе; с ним рядом начальник политотдела армии Тронин, несколько близких людей. Он с винтовкой забежал вперед:

— Ура, ура… товарищи… вперед!!!

Все те, кто был близко, его узнали. С быстротой молнии весть промчалась по цепям. Бойцов охватил энтузиазм, они с бешенством рванули вперед. Момент был исключительный. Редко-редко стреляли. Патронов было мало. Неслись со штыками на лавины наступающего неприятеля. И так велика сила героического подъема, что дрогнули теперь цепи врага, повернулись, побежали… Елань своих ординарцев послал быть неотлучными около Фрунзе, наказал:

— Если убьют, — во что бы то ни стало вынести из боя и сюда — на переправу,