Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

— В чем дело?

— Чапаев ругает… кричит… застрелить…

— Кого ругает? Кого хотел застрелить?

— Нас… нас обоих… или в тюрьму, говорит… Или расстреляю…

— За что же?

Федор усадил их, успокоил и выслушал странную, почти невероятную историю.

К Чапаеву из деревни приехал знакомый мужичок, известный «коновал», промышлявший ветеринарным делом лет 8―10. Человек, видимо, тертый и безусловно в своем деле сведущий. И вот сегодня Чапаев вызывает дивизионного ветеринарного врача с комиссаром, усаживает их за стол. Тут же и мужичок. Чапаев «приказывает» врачу в своем присутствии экзаменовать «коновала» и выдать ему удостоверение в том, что он, мужичок, тоже, дескать, может быть «ветеринарным доктором». А чтобы бумага была, крепче — пусть и комиссар подпишется. Экзаменовать строго, но чтобы саботажу никакого. «Знаем, — говорит, — мы вас, сукиных детей, — ни одному мужику на доктора выйти не даете».

— Мы ему говорим, что так и так, мол, экзаменовать не можем и документа выдать не имеем права… А он как вскочит, как застучит кулаком по столу: «Молчать, — говорит. — Немедленно экзаменовать при мне же… А то в тюрьму, сволочей!.. Расстреляю!..» Тогда вот комиссар на вас указал: «Пойдем, — говорит, — спросим, как самый экзамен вести… посоветуемся…» Услыхал про вас — ничего. Пять минут сроку дал, ждет… Как же мы теперь пойдем к нему, — застрелит?

И оба они вопрошающе, умоляюще смотрели на Клычкова. Он оставил их у себя, никуда ходить не разрешил, знал, что Чапаев явится сам. И, действительно, через 10 минут вбегает Чапаев — грозный, злой, с горящими глазами, прямо к Федору:

— Ты чего?

— А ты чего? — усмехнулся тот его грозному тону.

— И ты с ними? — прогремел Чапаев.

— В чем? — опять усмехнулся Федор.

— Все вы сволочи… Интеллигенты… У меня сейчас же экзаменовать! — обратился он к дрожавшей «ветеринарии». — Сейчас же марш на экзамен!

Федор увидел, что дело принимает нешуточный оборот и решил победить Чапаева своим обычным оружием: спокойствием.

Когда тот кричал и потрясал кулаками у Федора под носом, угрожал и ему то расстрелом, то избиением, Клычков урезонивал его доводами и старался показать, какую чушь они совершат, выдав подобное свидетельство. Но убеждения на этот раз действовали как-то особенно туго, и Клычкову пришлось пойти на «компромисс».

— Вот, что — посоветовал он Чапаеву, — этого вопроса нам здесь не разрешить: давай-ка пошлем телеграмму Фрунзе, спросим его: как быть? Что ответит, то и будем делать, — идет что ли?

Имя Фрунзе всегда действовало на Чапаева охлаждающе. Притих он и на этот раз, перестал скандалить; согласился молча.

Коммиссара с врачом отпустили, телеграмму написали и подписали, но посылать Федор воздержался… Через пять минут дружески пили чай, и тут, в спокойной беседе, Клычкову, наконец, удалось убедить Чапаева в необходимости сжечь телеграмму, чтобы не наделать смеху… Тот молчал, видно было, что и сам начинал понимать всю несуразицу. Телеграмму не послали. Подобных курьезов у Чапаева было сколько угодно. Сказывали, что в начале 1919 года, а может, и в конце 1918 года, он прислал командующему армией телеграмму: «Вышли мне 300 пар штанов и триста портянок. Срочно. Если не пришлешь — я приеду и расстреляю тебя, негодяй»!

Другой раз он плеткой отколотил одно довольно «высокопоставленное» лицо, бил и приговаривал:

— Не трусь, не трусь, подлец… Не… трусь…

По телеграфу, по прямому проводу «матом» крыл почем зря, а на ходатайствах или запросах такие трехэтажные «резолюции» накладывал, что только ахнешь…

— Что ответишь на запросиз штаба, т. Чапаев? — справляется у него какой-нибудь «для особенных поручений».

— А пошли его…

— Так и писать?

— Так и пиши… Да крепче, а мне подписаться дай.

То-то фигура колоритная!

Уж такой оригинал, такой самородок — другого такого словно и не сыскать нигде!

А в то же время — бессребреник, кристальнейшей души человек, и честен, и чист, и прост, и благороден!

Дивизия Чапаевская шла на Лбищенск. От Уральска до Лбищенска больше сотни верст. Степи и степи кругом. Здесь казаки у себя «дома», и встречают они всюду поддержку, сочувствие, всяческую помощь. Красные полки встречаются враждебно: где остается частичка населения по станицам, там слова хорошего не услышишь, не то что помощь увидать. А в большинстве эти казацкие станицы к приходу красных частей уж начисто пусты, разве только где-где попадется забытая дряхлейшая старушонка. Отступавшие казаки перепугали население «головорезами-большевиками», и станицы подымали на повозках весь свой домашний скарб, оставляли только хлеб по амбарам, да и тот чаще жгли или с песком мешали, с грязью превращали в гаденькую жижицу.

Колодцы почти сплошь были отравлены, многие засыпаны до половины то землей, то дохлой скотиной, — красноармейцам приходилось отрывать, отжимать эту мерзкую вонючую каштановую жижицу и тем утолять нестерпимую жажду. Все, что надо и можно было уродовать, — уродовали до изничтожения, до неузнаваемости. Необходимые стройки поломали, разрушили, сожгли, — получалось такое впечатление, будто казаки уходят невозвратно, так они рьяно губили свое же собственное добро. Отступали они здесь, за Лбищенском, с непрерывным боем, дрались ожесточенно, сопротивлялись упорно, настойчиво и искусно.

Штаб дивизии Чапаевской стоял в Уральске — отсюда Федор с Чапаевым то и дело, почти ежедневно, на своем любимом «Фордике» гоняли по бригадам. А как-то верст за 70 поехали верхами, но в пути застигла ночь, ливень степной расхлестался, — и они ночевали под стогом, проблуждав во тьме безрезультатно долгие часы, ежеминутно ожидая казацкого налета. Только на утро разобрались и доскакали в еланьевскую бригаду, а отсюда нужда угнала и до Шмарина, — везде и всегда находилось свое и тоже срочное дело!

Шмарин угостил даже… спектаклем: под открытым небом, на лугу, недалеко от линии передовых окопов. Оригинальная была картина: зрители расположились в «порядке» — посредине лежали на животах, дальше сидели, за ними стояли на коленях, потом стояли в рост, за стоявшими — по телегам разместились, а всех замыкали кавалеристы на конях, — и так размещалось на совершенно ровном месте несколько сот человек: все видели, все слышали…

Труппой заправляла Зоя Павловна, общая любимица, которую с нетерпением ждали всегда по полкам. Крепко любили бойцы свою незамысловатую труппу!

Поездка эта была последняя, которую Федор с Чапаевым совершили вместе. Скоро Клычкова отозвали на другую работу, а комиссаром дивизии вместо него прислали Павла Степановича Батурина.

Простился Федор с друзьями, уехал, а Чапаев продолжал метаться из конца в конец по дивизии, теперь уже с новым своим комиссаром, с Батуриным.

Штаб дивизии перебросили в Лбищенск. Бригады ушли далеко вперед, за сотню верст, под Сахарную. Чем дальше, глубже степь, тем труднее дорога, — надо было торопиться с развязкой, надо было сокрушить