Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

разбудил его подписать какой-то приказ. Проснулся, подписал, опять заснул. И опять разбудил его Чапаев. Так всю ночь, до утра, без сна просидел этот удивительный человек. Проснется Федор и видит, как сидит Чапаев один, при свете дрянной лампешки, сидит, склонившись над картой, с неизменным циркулем в руке: померит-померит, запишет, опять смерит и снова запишет… Словно и не было минувшего похода с боевыми трудностями, боевыми переживаниями, с атакой на пулеметчиков у окраины станицы…

В Сломихинской пробыли четыре дня. Фрунзе по прямому проводу сообщил, что бригаду перебрасывает на другой фронт — на Колчака под Бузулук. Для переговоров Клычкова и Чапаева он вызвал к себе в Самару. Живо погрузились, простились с товарищами, звякнули кони бубенцами — покатили на Самару… Весь долгий путь — по селам, по станицам, куда бы ни приехали, Чапаева везде встречали, как признанного героя, дорожили каждым его словом, во всем старались потрафить — угодить… А он эти заботы принимал, как должное, — не кичился, не задирался, иного отношения к себе, видимо, и не ожидал, обращался с крестьянами просто, задушевно.

Долго, много беседовал в пути Чапаев с Федором. Рассказывал Чапаев и про свое прошлое — как в детстве пас свиней, как плотничал, даже где-то торговал у купцов, а потом с шарманкой ходил по волжским городам… Потом забрили — и до самой революции оставался он под ружьем, был и ранен, был и награжден неоднократно… Приехали в Самару. Недолго поговорили с Фрунзе, все было ясно с первого слова: Колчак напирает грозно на Волгу, и здесь, под Бузулуком, надо встретить его достойным образом. Чапаева Фрунзе поставил во главе дивизии, Клычкова оставил с ним комиссаром.

Открывалась новая полоса боевых испытаний.

Двигался Колчак широчайшим фронтом: на Пермь, на Казань, на Самару — по этим трем направлениям шло до полутораста тысяч белой армии. Силы были почти равные — мы выставили армию чуть меньше колчаковской.

Через Пермь на Вятку метил Колчак соединиться с англичанами, через Самару — с Деникиным; в этом замкнутом роковом кольце он и торопился похоронить советскую Россию. Первые ощутительные удары он получил на путях к Самаре: здесь вырвана была у него инициатива, здесь были частью расколочены его дивизии корпуса, здесь положено было начало деморализации его войск. Ни офицерские батальоны, ни дрессировка солдат, ни техника — ничто после первых ударов не могло приостановить стихийного отката его войск до Уфы, за Уфу, в Сибирь, до окончательной гибели…

Железнодорожные станции и полустанки в те дни похожи были на бутылки с муравьями: все ползут, спешат, сталкивают один другого, срываются, поднимаются и снова спешат, спешат, спешат…

Приходили поезда — с них соскакивали, как сумасшедшие, целые толпы красноармейцев, мчались в разные стороны, гурьбой сбивались у маленьких кирпичных сараюшек, выстраивали очереди, звенели чайниками, торопились, бранились, негодовали, топтались на месте, ожидая кипятку; другая половина ударялась врассыпную по станции и окрестному поселку, закупала спички, папиросы, воблу — что попадало под руку, выпивала у торговок молоко, закупала хлебища, хлебы, хлебцы и хлебишки… Никогда не убывающей и отчаянно протестующей толпой хороводились у коменданта, проклинали порядки и непорядки на чем свет стоит, костили трижды несчастного коменданта, просили невыполнимого, клялись несуществующим, ожидали несбыточного: то требовали немедленно «бригаду», машиниста ли, паровоз ли новый, теплушки другие, или обменять теплушки на классные…

Когда в комендантской сообщали, что «нет… нельзя… не будет…» — к буре протестов и оскорблений присоединяли угрозы, клялись отомстить самолично или наслать какого-нибудь своего грозу-командира…

Вдруг звонок.

— Который?

— Третий…

И целая ватага протестантов, как оголтелая, срывается от комендантской решетки и мчится куда-то по путям, сбивая встречных, вызывая то изумление, то проклятия и угрозы.

Три звонка. Свисток. Эшелон трогается, — и вот еще долго-долго ему вдогонку мчатся партиями и в одиночку оставшиеся красноармейцы, повисая на подножках, ухватываясь за лесенки и приступки, взбираясь на крыши; или, измучившись, махнув рукой, присядут на рельсы, усталые, и будут здесь болтаться до нового попутного состава — может, день, а может быть, два — кто знает сколько: одного состава не заметил, другой не взял, третий ушел перед носом…

В теплушках тьма: ни свечки, ни лампы, ни фонарика. На голых досках, замызганных лаптями, грязными сапогами, сальными котелками, политых щами и чаем, заплеванных, забросанных махорочными цыгарками, — лежат красноармейцы. Долги ночи. Долго лежат во тьме, в холоде, чуть накрывшись дрянной дырявой шинелишкой, ткнув в изголовье брезентовую сумку; на станциях долго таскают взад и вперед, переставляют, передают, с кем то соединяют, от кого-то отцепляют, немилосердно бьют буферами, до содрогания мозгов; кричат и бранятся в темноте какие-то люди с крошечными ручными фонариками. Где-нибудь на далеких задних путях поставят «отстояться», а там сгрудились такие же составы, и в них также битком набиты красноармейцы; выглядывают из верхних крошечных оконцев, соскакивают, вылезают, залезают, карабкаются вверх; движение около «замороженного» эшелона всегда идет круглые сутки; одни торопятся «по делам», другие просто побегать — согреться, третьи высматривают, где плохо спрятаны шпалы, дрова, ящики — все, чем можно топить; иные «так себе» болтаются совершенно безмятежно целую ночь около станции и ищут — не будет ли каких приключений?

После многих дней пути, после долгих мытарств, изнурительных стоянок, скандалов, может быть, драк и даже перестрелки — приехали!

В широко распахнутые двери теплушек живо выбрасываются вещи; накидают их высокую груду, двоих со штыками оставят сторожить, остальные — в подмогу; там сводят по подмосткам коней, опутывают, увязывают, сгоняют табуном, окружат, сторожат, не разбежались бы…

Медленно скатывают орудия, повозки с разным имуществом, автомобили, все, что имеется.

— Готово!

Опорожненный состав, как сирота, смотрит пустыми, теперь еще более холодными теплушками. Гвалт, перебранка, путаница, неразбериха, случайная разрозненная команда, которую никто еще не слушает. А вот настоящая:

— В поход!

И начинается беганье — заботливое, торопливое. Разыскиваются роты, взводы, отделения… Наконец, все построено. Тронулись. И заколыхались рядами — широкими, стройными; застучали-загремели повозки, заржали, зафыркали отстоявшиеся кони, залязгало оружие, то здесь, то там срывается случайный выстрел…

Первые километры — ровными рядами, первые километры — бодро и четко со звонкими, сильными песнями, а дальше… дальше отсталых, перемученных, больных — посадят на повозки; перепутаются ряды, и не слышно больше песен: теперь только бы на отдых поскорее… Вот он и отдых — привал: одни через минуты будут молодецки храпеть в мертвом сне, другие, неугомонные, и теперь останутся песни петь, гармошку слушать, плясать плясовую: вприсядку, с гиканьем, «под орех»…

С привала до привала, с привала до привала — и в окопы.

Начинается боевая жизнь…

Бригаду, что