Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

потешилась, а когда нашла подходящего для семейного счастья кандидата, его, несовершеннолетнего калеку, без сожаления бортанула. «Зайку бросила хозяйка…» А что он хотел? Сам дурак!

Тем не менее все-таки она, Светлана, оставалась последней опорой Сенчукова в его госпитальном существовании. Теперь вот и эта подпорка резко пошатнулась и начала уходить из-под ног Витька́, грозя обрушиться вместе с ним туда, откуда уже нет выхода. Но вдруг задержалась, оставляя Сенчукова в подвешенном состоянии, словно давая ему время и шанс выбраться из гибельной ситуации.

Сенчуков почувствовал это, когда Любимцева, встретив в больничном коридоре, придержала его «колесницу» и сказала:

– Давно, Витек, мы с тобой тет-а-тет не разговаривали. Может, встретимся, как бывало, в известном тебе месте, да сядем рядком и поговорим ладком? А то ведь уеду скоро. И кто знает, что там, на войне будет. Я сегодня дежурю. В общем, жду…

Витек кивнул, стараясь показаться невозмутимым, но его распирало от радости, что любимая женщина снова вспомнила о нем.

На свидание, едва выдержав, Сенчуков отправился за полночь. Не успел он поравняться с процедурным кабинетом, как дверь открылась, и голос Светланы пригласил Витька́ внутрь. Он не заставил себя ждать, а когда заехал, дверь за ним закрылась на ключ. Светлана расцеловала его и пересадила на диванчик.

– Ну, как живешь?

– А то ты не знаешь? Вергилий умер, отец погиб.

– Знаю, конечно, но я не об этом. Я спрашиваю, как ты живешь без меня?

Витек стушевался. Первым порывом было желание уронить голову ей на грудь и посетовать на то, как тяжело и горько ему без нее, как не хватает ее тепла и ласки, ну и, разумеется, как бесконечно он любит ее. Но волевым усилием не сделал этого, а лишь сдержанно сказал в ответ:

– Нормально. А ты? Хотя, что я спрашиваю, у тебя, наверное, все в шоколаде с Реутовым.

– Скорей, тоже нормально.

– А когда «за ленту» отправитесь?

– Говорят, через неделю. Витек, когда я уеду, ты меня будешь вспоминать?

– Буду, – вздохнул Сенчуков.

– У тебя хоть крошечка любви ко мне осталась?

– Тебе этот вопрос я должен задать.

– Конечно, осталась! – обняла Светлана Витька́ за шею и тут же воскликнула: – Господи, как я давно тебя не обнимала!

– А Реутов?

– Что Реутов? Я обоих вас люблю!

– Меня как братишку?

– Не только, Витек, не только.

Сенчуков недоверчиво посмотрел на Светлану.

– Не веришь? А хочешь, докажу? – Она притиснула его к себе, вызывая у Витька́ нервную дрожь. – Помнишь, как мы с тобой в душевой?..

«Помнишь… Да разве такое забудешь?» – подумал Витек, вот и сейчас, чувствуя всем своим существом, как проникает в него даже сквозь одежду ее тело, и ощущая на лице жаркое дыхание и поцелуи Светланы.

– Тогда давай повторим!.. Ты же, помнится, хотел повторить.

Любимцева еще сильнее прижала Витька́ к себе. Одной рукой она продолжала обнимать, а другой, поводив ладонью по его груди, стала расстегивать пуговицы на больничной пижаме.

Боже, как он мечтал все это время о «возвращении», и так, и эдак представляя его себе, и вот!.. В объятиях Светланы, под ласковой ее ладонью, легко расправляющейся с пуговицами пижамы, одурманенный невероятной близостью, Витек поплыл по волнам незримой реки блаженства.

Медсестра расстегнула последнюю нижнюю пуговицу, сняла с Витька куртку пижамы, обнажив его торс, погладила по голой груди… Действия свои Светлана сопровождала какими-то, судя по тону, ласковыми словами, смысла которых Витек уже не понимал. Он окончательно сомлел.

Но когда Любимцева добралась до пижамных штанов, ушитых под размер культей, шутливо оттянула и отпустила их резинку со словами «а теперь штанишки», Сенчуков пришел в себя и отвел ее руку.

– Ты чего, Витек?

– А Реутов?

– Да он ничего не узнает. Все останется между нами, правда ведь?

– Нет, Света, так будет нечестно. Ведь Реутов любит тебя и доверяет. А мы с тобой… Не хочу его обманывать. Он мне ничего плохого не делал, а я ему такую подлянку… Нет, Света, не могу и не хочу. Нечестно! Сергей Александрович не заслуживает.

Любимцева отстранилась от Витька́, встала с диванчика, нервно прошлась по кабинету и, остановившись против Сенчукова, сказала удивленно и обескураженно:

– Вот ты какой! Не ожидала. – Помолчала, глядя на него, как будто увидела впервые, снова заговорила: – Прости, Витек, хотела, как лучше. Через это, думала, ты меня лучше помнить будешь.

– Я тебя и так никогда не забуду, – отозвался Витек и устало попросил: – Помоги в коляску пересесть. Спать пойду.

Но заснуть взволнованному и опустошенному ему долго не удавалось. И ругал он себя, что не использовал предоставленный Светланой шанс, и чувствовал, что по-другому поступить просто не мог.

Через неделю Реутов с Любимцевой отбывали в район боевых действий. Сразу после завтрака они появились в палате № 308. Но не чтобы, как обычно, начать очередной рабочий день, а попрощаться. Из триста восьмой они отправились по другим своим (закрепленным за ними) палатам. Через некоторое время Светлана вернулась, но уже без Реутова, и вызвала Сенчукова. Интуитивно ожидавший этого момента, он уже сидел на изготовку в «колеснице» и немедленно последовал за ней.

Они уединились в пустом в этот час холле.

– Ну, вот, Витек, пришла пора расставаться. Сейчас в Москву, на сборный пункт, а потом – туда!

– Не боишься?

– Пока нет, – пожала плечами Светлана, – ничего страшного еще не увидела.

– А я боюсь… за тебя. И буду ждать тебя целой и невредимой.

– Спасибо, Витенька, дорогой! Я буду стараться, – пообещала Светлана. – А когда вернусь, мы с тобой… у нас будет… – горячо зашептала она ему на ухо, не уточняя, что именно будет, но, запнувшись, смешалась и отвела взгляд.

Витек печально улыбнулся краешком губ этой ее неловкой лжи в его утешение. Он давно понял и принял как безысходную данность, что для него уже ничего не будет, что прежняя привычная его жизнь с прилетом снаряда американской гаубицы М777 закончилась. И теперь он принадлежит иной, как бы потусторонней жизни, вроде бы похожей издали, но с заметной разницей вблизи, где вместо полноценной полнокровной любви лишь жалость или в лучшем случае сострадание, а само это животворящее чувство, как бы стыдясь, обходит его стороной. Да и как иначе! О какой крепкой связи между таким, как он, обрубком, уродом и нормальной женщиной может идти речь? В крайнем случае, если кто сострадательный вдруг и возьмет к себе, как изувеченную в ДТП собаку из приюта, то там его будут поить-кормить, терпеливо обихаживать и поддерживать едва тлеющие угольки его жизни в ожидании, когда он покинет бренный мир. И, чего уж там, совершенно права была Светлана, когда втолковывала ему, неразумному, о невозможности серьезных отношений