Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

И это очень обидело Витька. Правда, когда заговорили сослуживцы Светланы и раненые, обида от их теплых душевных слов начала таять и к концу панихиды исчезла.

Само погребение проводили на старом, фактически заброшенном кладбище неподалеку от госпиталя, где долгое время, начиная с Великой Отечественной войны, хоронили умерших от ран в больничных стенах солдат и офицеров.

Здесь народу почти не было – всего несколько человек, включая Киру, Витька и того же Радкевича.

Витек, несмотря на не успевшую просохнуть после недавнего дождя землю, ухитрился подобраться на своей «колеснице» почти к самой могильной яме.

– А взглянуть на нее нельзя… в последний раз? – спросил Сенчуков стоявшего рядом Радкевича.

– Как ты взглянешь, если гроб запаянный? Да и смотреть там не на что. Говорят, кое-как по клочкам собрали, чтобы в ящик положить. А лицо, говорят, и вообще сплошное месиво. Ничего от нашей красавицы прежнего не осталось. Потому и запаяли.

Радкевич заперхал, хрипло закашлял и отвернулся от Витька.

Собравшиеся у могилы речей не произносили. Кто-то бормотал печально: «Царствие тебе небесное, Светочка!» Кто-то просто молчал, роняя слезы. Четверо мужиков, включая Федотыча с Егорычем, пропустив длинные широкие брезентовые ремни через днище оцинкованного стального ящика, предназначенного для «груза двести» и взяв их на плечи, стояли по краям могилы и в ожидании команды смотрели на Радкевича. Тот вздохнул и махнул рукой. Мужики стали опускать оцинкованную домовину в двухметровой глубины прямоугольник могилы.

Витек смотрел, как уходит навсегда под землю его первая, единственная, а теперь уже, можно сказать, последняя горькая неспетая любовь, и плакал, не стесняясь.

Когда гроб достиг дна могилы и мужики вытянули ремни из-под днища гроба, Федотыч подошел к Витьку, сыпанул ему в обрубленную ладонь горсть земли и сказал:

– Брось в могилу. Так положено.

«Теперь даже и стен от дома по имени Светлана не осталось», – больно забилось в висках Сенчукова, когда комья земли застучали о запаянный стальной ящик.

Когда каждый бросил свою горсть земли, те же мужики, что опускали гроб, стали закапывать могильный окоп. Работали споро, и минут через десять над ним уже возвышался небольшой холмик, в который Федотыч с Егорычем вкопали самими излаженный православный крест с косой нижней перекладиной.

Народ потянулся с кладбища на выход. Витьку хотелось побыть рядом с могилкой еще, но Радкевич тоном, не терпящим возражений, велел возвращаться в госпиталь.

2

Когда Сенчуков вернулся в палату, кроме Казаркина, там никого не было. Витек перебрался из коляски на койку.

– Ты чего? – встревоженно спросил Казаркин. – На тебе лица нет!

– Свету… Любимцеву… только что похоронили, – едва выдавил из себя Сенчуков.

– Так ты с кладбища пришел! А Светлану я помню. Она меня в палату определяла, когда в госпиталь поступил. И медсестрой классной оказалась. Даже перевязки у нее самые безболезненные были. И душа в ней добрая чувствовалась, теплая. Ладно, – заторопился Казаркин, – надо мне тут в одно место…

Сенчуков остался один. Как это было для него сейчас кстати! Он перебрался на койку, расслабившись, прикрыл глаза. И услышал откуда-то с высоты вопрошающий голос Светланы: «Как ты будешь без меня совсем один?» – «Плохо буду, совсем плохо!» – мысленно отозвался Витек.

Любимцева, вероятно, сама того не подозревая, хотя, возможно, интуитивно и ощущая это, возбуждала в Сенчукове надежду на лучшее и была в конце мрачного тоннеля жизни Витька́ последнего времени тем самым светом, который не давал ему утонуть в беспросветном мраке.

Но вот светоча Светланы не стало. Звезда погасла, а Витек, оказавшись в кромешной тьме, окончательно лишился последней подпорки и теперь стремительно падал в никуда. Сопровождалось это падение невыносимой, терзающей тело, душу и сердце болью, в сравнении с которой его прежние фантомные боли казались легкими покалываниями.

Витек достал из тумбочки приемник, настроил на любимую радиостанцию «Шансон» (как раз наступило ее время), и из динамика донесся голос Михаила Шуфутинского:

Душа болит, а сердце плачет,

А путь земной еще пылит.

А тот, кто любит, слез не прячет,

Ведь не напрасно душа болит…

Витек слушал песню и, вспоминая погибшую Светлану, плакал в пустой палате чуть ли не навзрыд. Ему казалось, что с этой печально-прощальной песней уходила из изуродованного, измученного тела, не находя напоследок за что зацепиться, его многострадальная душа. И тучей беспощадного таежного гнуса назойливо и неотвязно преследовали Витька мысли о добровольном уходе из жизни, которая давным-давно его не радовала, а теперь, после гибели отца и Светланы, стала и вовсе ему не нужна. Как и он ей. Уже ничего не связывало Витька́ с окружающим миром. Так зачем обременять своим бессмысленным существованием себя и других? Надо, надо уходить, уходить навсегда!

Вот и непонятное существо с головой под мышкой из кошмарного сна, приснившегося Витьку после известия о гибели отца, приглашало «присоединиться» к погибшим и вознесшимся на небо родным. И ангел, которого он видит во снах после смерти Любимцевой.

Белый ангел с лицом Светланы прилетал к Витьку почти каждую ночь. Ангел присаживался на краешек его койки, гладил крылом по голове и целовал в щеки, губы. От ангела знакомо пахло больницей и косметикой, которой обычно пользовалась Любимцева. А между поцелуями голос ангела Светланы звал Витька́ с собой в горние выси, где обитают святые, герои и те, кто кристально чист душой.

– Да разве я достоин? – сомневался Витек. – Не святой и не герой.

– У тебя чистая, прозрачная и добрая душа. У такой особая ценность. Поэтому небеса для тебя открыты всегда…

3

«Конечно, уходить надо, – соглашался Сенчуков сам с собой и персонажами из сновидений. – Только как?»

Калечность Витька и здесь становилась серьезным препятствием. Будь, например, у него хотя бы на одну конечность больше, он, возможно бы, сподобился забраться на чердак больничного корпуса и выброситься из слухового окна. Но в нынешнем его виде даже «золотая колесница» не поможет.

Залезть в петлю? Так здесь и веревку подходящую раздобыть, да еще незаметно, проблематично. А еще сложней в переполненном госпитале найти подходящее местечко, чтобы совершить задуманное. Куда ни пойди, везде наткнешься то на больного, то на медработника, к тому же вся территория просматривается камерами слежения – объект, как-никак, военного назначения.

Отравиться? Но где и как заполучить отраву? Хорошо бы еще и знать, чем травиться. Тут вообще, наверное, без сообщников не обойтись.

Как вариант, можно было бы на кухне или в мастерской взять что-нибудь колюще-режущее – нож, стамеску или нечто в