Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Да говорят же тебе, не имею права! – стал выходить из себя Лучинецкий. – И давай закончим этот бесполезный разговор. Готовься к перемене места. В ближайшее время с формальностями разделаемся, документы оформим, и отправишься под Петербург, на новое место жительства.

– Ага! – воскликнул вконец раздосадованный Витек. – Как внимание командующего ко мне использовать в своих целях, так Витек нужный и полезный, а как Витьку́ помочь – сразу «бесполезный разговор»?!

– Чего? – взъярился в свою очередь начальник. – А ну пошел вон, щенок! И чтоб духу твоего в госпитале не было!

– Смотрите, чтобы вас самого здесь вперед меня не стало! – зло огрызнулся Сенчуков и, крутанув коляску на месте вокруг своей оси, покатил к двери кабинета, слыша позади себя проклятия взбешенного генерала:

– Сопляк, обрубок чертов! – орал он в спину быстро удалявшемуся Витьку.

Стремительно выкатившись через приемную в коридор, Сенчуков чуть не сбил «колесницей» другого начальника – хирургического отделения.

– Ты чего, Сенчуков?

Витек молча прибавил ходу. Заинтригованный Радкевич зашел в приемную и спросил у перепуганной секретарши:

– Что тут происходит?

– Ой, Дмитрий Ильич, начальник с Сенчуковым поругался, – шепотом сообщила секретарша. Тот просил, чтоб его оставили при госпитале хоть кем и даже бесплатно, а Лучинецкий ни в какую. Тогда Витек пригрозил, что командующему пожалуется. Тут начальник и вовсе на дыбы встал. Я его в таком бешенстве никогда не видела.

Радкевич приоткрыл дверь и осторожно заглянул в кабинет начальника. Тот сидел, обхватив голову руками, и, нечленораздельно что-то мыча, раскачивался из стороны в сторону.

– Пойду успокою, – так же шепотом сказал Радкевич секретарше. – Ты пока никого к нему не пускай.

– Может, все-таки терапевта с кардиологом позвать? У него явно давление скакнуло. Как бы гипертонического криза не было. Какое-нибудь лекарство дадут.

– У него свое лекарство – сама знаешь.

Секретарша понимающе кивнула. И про «лекарство» начальника знала, и про то, что генерал Лучинецкий с полковником Радкевичем, давние друзья по жизни, частенько после рабочего дня, а то и во время него лекарством этим пробавлялись.

Радкевич проскользнул в кабинет, быстро пересек его и положил ладонь на плечо Лучинецкого:

– Ты чего, Василич?

Узнав знакомый голос, генерал поднял на Радкевича мокрые глаза. Потом, кряхтя и держась за сердце, вылез из-за громадного канцелярского стола, достал из сейфа початую бутылку коньяка и пару рюмок. Руки его дрожали.

– Разлей, – попросил Радкевича.

Когда приняли по одной, Лучинецкий, немного успокоившись, признался:

– Достал меня Сенчуков! Остаться в госпитале хочет насовсем, представляешь!

– В его положении это был бы, наверное, лучший вариант.

– И ты туда же! – взвился Лучинецкий. – Как я его оставлю? До первой же проверки, а потом нас обоих же и турнут. Сенчукова так и так в интернат отправят, а куда меня, предпенсионного генерала, – вопрос. Могут и других нарушений нарыть. И тогда вовсе пенсии военной лишить. Мне это надо?

– Формально, Никандр, ты, конечно, прав. Но и пацана чисто по-человечески сильно жалко. Парнишка очень хороший, душевный, а судьба, вишь, какая горемычная ему досталась: и нормально пожить не успел, и доживать придется – лютому врагу не пожелаешь!

– Да все я, Диман, понимаю, но и ты пойми, что не могу я сейчас рисковать – опасно!

– Боязливый ты к старости стал! Раньше рисковать не боялся. Ни в Афгане, ни в Чечне, ни в Африке, помнишь?

– Как не помнить? Только там, Диман, все проще и понятнее было. Во всяком случае мы в их внутренних разборках не участвовали. Мы были люди со стороны. А здесь обстановка сейчас другая. Смотри, что в Министерстве обороны делается с приходом нового министра: генералов трясут, как грушу. Новая метла, знаешь ли…

– Ну, не всех же подряд будут выметать!

– Всех не всех, но очень многим не поздоровится.

– Тебе-то чего бояться. За тобой ничего серьезного нет и никогда не было. А по мелочам… Кто не грешен? Да и когда на эти мелочи обращали внимание?

– Ныне уже ничего нельзя гарантировать. Если уж за таких, как командующий, взялись…

– А что с ним?

– А то, что на днях ему предъявлено обвинение в хищении и нецелевом использовании бюджетных средств.

– Командующему?! – изумился Радкевич.

– Ему самому. Хотя, положа руку на сердце, честнее и порядочнее генерала в своей жизни я не встречал. И вот, представь, будут дальше на него рыть, откопают коляску, подаренную Сенчукову, кое-что еще. Он ведь в последнее время и нашему госпиталю неплохо помогал.

– Но это ж он не в свой карман положил. Ты уж, Никандр, краски-то сильно не сгущай.

– Захотят – именно так и повернут и сгустят. Назовут нецелевым использованием. В Министерстве обороны, уж поверь мне, умеют из мухи слона сделать. Потому, Диман, и не рискую. А Сенчуков… – Лучинецкий взялся за бутылку, налил в рюмки, поднял свою: – Что в госпитале, что за его стенами, жизнь Витька́ лучше не станет. Знать, такова его планида. И ничего с этим не поделаешь.

– И все-таки жалко парнишку, – сказал Радкевич, опустошая вслед за генералом свою рюмку.

2

Разговор с Лучинецким больно отозвался в душе Сенчукова. Госпиталь стал для него родным домом, где он окончательно прижился, органично вписался в его бытие, которое ныне без Витька́ тоже представить было невозможно. А теперь ему, поистине легендарному пациенту, указывают на дверь, требуют освободить его больничную «плацкарту» и предлагают взамен спецбогадельню.

– Ну и куда тебя собираются определить? – поинтересовался Казаркин, узнав о стычке Сенчукова с Лучинецким.

– В специнтернат для самых тяжелых калек.

– Все правильно! – саркастически хмыкнул Казаркин. – Таких в эти «овощехранилища» на пожизненное «хранение» и сбагривают, чтобы с глаз долой – из сердца вон!

– Конечно, – согласился Витек. – Тем более когда у тебя не только ни рук, ни ног, но и ни кола, ни двора и ни единой родной души рядом.

Казаркин промолчал. На отсутствие родственного окружения ему грех было жаловаться.

Вечером, после ужина, Витек смотрел по телевизору документальный фильм о домах инвалидов для калек, оставшихся без ног, без рук и даже плюс к тому слепых и глухих. Смотрел и удивлялся, что есть, оказывается, еще более увечные, чем он, которые совершенно ничего не могут сами – только с чьей-то помощью.

Фильм оставил гнетущее впечатление. Витек вглядывался в эти «живые трупы» и понимал, что никакой «социализации» и «адаптации», о которых говорил начальник госпиталя, в подобном заведении для него не будет, а ждет лишь жалкое беспомощное «дожитие» среди таких же, как он, «овощей» в человеческом обличье без всякой надежды на иной исход.

Витек окунался в полные вселенской тоски, отрешенные, устремленные в вечность взоры обрубков, коротающих здесь остатки жизни, и ему становилось жутко оттого, что на