Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Хорошо, что естественным образом помер, – сказал Лучинецкий, и все разом воззрились на него. – Я имел в виду, что без суицида обошлось.

– Да какая теперь разница! – хмуро возразил Радкевич. – Мало ли у нас их мрет от ран и по разным другим причинам.

– Есть, Дмитрий Ильич, разница, и немалая. На операционном столе умереть – одно, а руки на себя наложить – совсем другое.

– Признаков суицида нет, по крайней мере, внешних, – успокоил его Радкевич.

– Ну, слава богу, – облегченно выдохнул Лучинецкий, а то ведь затаскают! Тем более что он не военнослужащий, к тому же еще и несовершеннолетний. Не отмазаться потом было бы, не отмыться.

– Следов нет, а мысли о самоубийстве у Сенчукова, видимо, были, – сказал Радкевич.

– Почему ты так решил? – насторожился Лучинецкий.

– Он не так давно меня про эвтаназию спрашивал.

– А меня, не будет ли грехом умереть во сне, – вспомнил отец Михаил, к удивлению стихийного консилиума, тоже оказавшийся среди врачей.

Хоронили Сенчукова на том же кладбище, где покоилась Любимцева. Не то чтобы во исполнение последней воли Сенчукова, а, скорей, по причине наличия рядом с ее могилой достаточного места еще для одного захоронения.

Похороны прошли тихо, без привлечения лишнего внимания. Присутствовали помимо тех же Лучинецкого с Радкевичем и отца Михаила всего несколько человек. Федотыч с Егорычем не в счет, поскольку они были как бы «при исполнении»: копали могилу, теперь будут ее закапывать.

Перед тем как в могилу, вырытую ими, опустить гроб, священник прочитал молитву и псалом из Псалтири по усопшим. Хотя ни верующим, ни тем более крещеным Сенчуков не был. Но батюшка постарался закрыть на это глаза, тоже, видимо, чувствуя себя «при исполнении». Такой же, как сам Витек, усеченный наполовину от взрослой домовины гробик, словно хоронили в нем ребенка, Федотыч с Егорычем без труда опустили вдвоем и удивились при этом:

– Надо же, какой легкий! – сказал Федотыч.

– Будто пушинка! – согласился Егорыч.

А когда вырос могильный холмик, Федотыч с Егорычем вкопали в него точно такой же, как и на могиле Любимцевой, православный крест с прибитой к нему гладко оструганной дощечкой, на которой мрачной черной краской, какой обычно красят кладбищенские оградки, были начертаны фамилия, имя, отчество Витька и даты его рождения и смерти. Фото покойного отсутствовало. И это придавало захоронению особое безысходное сиротство.

– И года не пройдет, как от этой «скрижали», – показал батюшка на дощечку, – ничего не останется. Памяти даже зацепиться будет не за что.

– Чего-нибудь придумаем, – пообещал Егорыч.

– Останется, – не согласилась старшая медсестра. – Он в наших сердцах останется.

– Хотелось бы, – сказал батюшка. – Только опыт человеческой жизни показывает, что, увы, далеко не всегда сердце – надежное вместилище памяти.

Федотыч с Егорычем выжидающе смотрели на медсестру.

– Ах, да! – спохватилась она, расстегнула стоявшую у ее ног хозяйственную сумку и стала доставать оттуда салаты в пластмассовых коробочках, мясные и колбасные нарезки. Наконец извлекла посудину с разведенным спиртом и, собравшись разливать, нацелилась в первую очередь на пластиковые стаканчики начальства.

– Нет-нет! – отвел Лучинецкий посудину со спиртом. – Мы со своим. – И достал из кармана плаща коньяк.

Отец Михаил протянул и свой стаканчик.

– А не кагор ли, батюшка, тебе положен по чину церковному? – криво усмехнулся генерал, наливая себе и Радкевичу.

– Кагор для мирян, а священнослужителю больше к лицу благородный коньяк.

Недовольно поморщившись, начальник плеснул и ему.

– Ну, – поднял он свой стаканчик, когда у всех был налито, – помянем Витю Сенчукова. Светлый был человечек, а доля досталась ему лихая и обидная.

Когда налили по второй, батюшка поднял свой стаканчик – теперь уже со спиртом:

– Помянем же раба божьего и страдальца нашего без вины виноватого. Вечный ему покой. Пусть хоть там не мучит его проклятый вопрос: как ему быть такому? Там перед Богом все равны.

– Там-то, может, и равны, но почему здесь, на земле, Боженька так несправедлив? – занюхав спирт кружочком колбасы, угрюмо повернулся к попу Федотыч.

И тот, может быть, впервые не нашелся, что ответить, честно и внятно, без обычной витийствующей лицемерной риторики, которая давно стала частью его церковной профессии и жизни.

Молча выпили еще. Медсестра стала собирать оставшуюся закуску. Над головами кружило, громко каркая, воронье.

– Ну, чего разорались! – прикрикнул на птиц батюшка, запуская в них хлебной коркой.

– А тебе, батюшка, не кажется, что это они о безвременно усопшем рабе божьем Витьке́ на свой вороний манер рыдают, его горемычную судьбинушку поминая? – сказал Федотыч.

– Когда кажется, крестятся! – зло буркнул священник и зашагал к госпиталю.

За ним потянулись остальные.

5

Мужчина в армейском камуфляже, черных берцах и того же защитного окраса кепи «армейчик», вытянутый козырек которого наполовину скрывал лицо в затемненных очках, остановился у КПП госпиталя, достал мобильный телефон и, позвонив, стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Вскоре на крыльце КПП показалась запыхавшаяся медсестра Кира. Увидев военного, она сбежала с крыльца и бросилась ему на шею:

– Сергей Александрович, Сережа! Как замечательно, что ты снова здесь! А почему в госпиталь не заходишь?.. – тараторила Кира, оглаживая (а это был он) Реутова.

– Я не в госпиталь, я к ним пришел, – тихо сказал Реутов. – Проводи, пожалуйста!

Кира понимающе кивнула и повела Реутова за собой.

– Вот здесь, Сережа, – сказала Кира, когда они пришли на кладбище, указывая на оградку, внутри которой расположились бок о бок два могильных холмика, увенчанных одинаковыми деревянными крестами. Но если у Любимцевой лежало несколько погребальных венков, то на могиле Витька́ не было ничего. – Как и просил Витек, оба рядом лежат. – Медсестра промокнула платочком набежавшие слезы, снова всхлипнула: – Какие славные ребята были! Еще и любили друг друга, я точно знаю! Хотя, казалось, какая тут любовь – красавица и чудовище!

– Да не был он чудовищем! – не согласился Реутов. – Нормальный симпатичный парень. Только инвалид сильно покалеченный. Но главное, что душа у него была в добром здравии.

– Света и тебя тоже любила. Ой, да что там, – махнула Кира зажатым в ладони платочком, – она вас обоих любила! Потому, я думаю, и на войну напросилась, чтобы ваш треугольник, узел ваш любовный разрубить…

Реутов, понурившись, слушал, потом, положив руку на плечо медсестре, тихо сказал:

– Я все знаю, Кира, я все про нас знаю. Теперь, когда треугольника нет, а две его стороны покоятся в земле сырой, давай больше не будем их тревожить.

– Конечно, Сергей Александрович, конечно. Извини. Молчу, как рыба об лед. А скажи, пожалуйста, в госпиталь к нам ты вернешься?

– Вряд ли, Кира. Мне кажется, что там я гораздо нужнее и полезнее. И потом… Что мне делать в госпитале без Светы