Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

факты из дневника, который вела в лагере. Несмотря на измененные имена, Альма Розе в тексте так и осталась Альмой. Зависть Фани очевидна, когда она критикует Розе за раболепие перед немцами или чрезмерную строгость по отношению к девушкам.

«Фальшивые ноты, похоже, были единственным твоим кошмаром», – обвиняла она Альму[512].

«Как гадко выглядела Альма, возвышаясь на своей платформе, властная и самоуверенная. Но такой ли она была? Будь я на ее месте, мне было бы стыдно [Фенелон ссылается на случай, когда Альма отказалась просить больше хлеба]… Что это было – гордость или признание собственного бессилия?»[513]

Больше всех после Альмы в мемуарах досталось Клэр Мони, французской певице и борцу Сопротивления, прибывшей в лагерь одновременно с Фаней. Клэр, небрежно замаскированная под Клару, предстает в книге как тучная женщина «с огромной грудью, лежащей на толстом животе»[514]. За разнообразные услуги Клара якобы регулярно расплачивалась сексом как с заключенными-мужчинами, так и с эсэсовцами. Одной из причин, по которой Фаня так жестоко обошлась с Клэр и Альмой, могло быть то, что на момент публикации обе были мертвы и не смогли бы ответить. Возможно, Фенелон завидовала Клэр, как и Альме, поскольку та обладала прекрасным голосом, в то время как лучшие годы Фани как вокалистки были позади. Кроме того, Мони играла активную роль в движении Сопротивления, ее деятельность находит куда больше документальных подтверждений, чем довольно расплывчатые рассказы Фани. По словам Хелены Дунич, у настоящей Клэр «было очень красивое молодое лицо»[515]. Аниту Ласкер также возмутило описание Мони: «Хуже всего она извратила факты о Клэр, которой уже не было в живых, когда вышла книга, – вспоминала Анита в 2014 году. – Но был жив ее сын…» В другом интервью она сказала, что «абсолютно НЕПРИЕМЛЕМО [sic] изображать девушку, которая становится проституткой. Это не только безвкусица, но и НЕПРАВДА»[516][517].

В 1980 году, спустя четыре года после публикации, мемуары Фани экранизировали. Продюсером еще более противоречивого фильма выступила Линда Йеллен, сценарий написал Артур Миллер. Теперь настала очередь Фани возмущаться. Она восприняла в штыки «стерильность» в изображении лагерной жизни, но больше всего ее расстроил выбор британки Ванессы Редгрейв на главную роль. Такое решение казалось спорным после того, как на вручении премии «Оскар» в 1978 году Редгрейв выступила против действий «кучки сионистских хулиганов»[518]. Кроме того, высокая голубоглазая актриса была мало похожа на миниатюрную Фаню.

«Я не приемлю, чтобы меня играла полная моя противоположность… <…> Я хотела, чтобы меня сыграла Лайза Минелли. Она маленькая, задорная, поет и танцует. У Ванессы… <…> нет чувства юмора, а это единственное, что спасло меня от смерти в лагере», – сетовала Фаня в интервью. Она даже накинулась на высокую светловолосую Редгрейв с претензиями во время интервью на американском телевидении в популярном шоу «Sixty Minutes», но не смогла повлиять на кастинг. Редгрейв настаивала, что никогда не была антисемиткой. «Как бы я могла ей быть? – сказала она в программе. – Всё, что я делала, демонстрирует, что я всегда боролась с фашизмом и расизмом»[519]. После премьеры фильма критики в один голос хвалили Джейн Александер, американскую актрису, сыгравшую роль Альмы.

Многие из участниц оркестра, кто на момент выхода книги и фильма был еще жив, восприняли это как предательство со стороны Фани. Публичная реакция была довольно сдержанной. Даже Лили Ассаэль, у которой были основания критиковать Альму за отношение к себе, не сделала никаких заявлений в поддержку Фаниной версии событий. В интервью 1997 года Элен Верник решительно защищала Розе, которую обожала, не будучи, однако, готова нападать на Фаню[520]. Элен подчеркивала, что Фенелон ей «очень нравилась» и «обладала особенным голосом».

Дочь Элен Верник, Даниэль Минковская, рассказала, что больше всего ее мать возмутило не только «превратное представление», будто оркестрантки не ладили между собой, но и то, что Фаня не прояснила, где в лагере играл оркестр. По словам Даниэль, Элен «хотела, чтобы было предельно ясно, что оркестр НИКОГДА не играл перед газовыми камерами. Они играли марши, ТОЛЬКО когда заключенные уходили на смену и возвращались с нее»[521].

Анита Ласкер-Валльфиш изложила собственную версию событий в книге «Inherit the Truth», опубликованной в 1996 году. «Очень важно не недооценивать взаимную поддержку, – пишет Анита. – Думаю, мы все понемногу помогали друг другу выжить. Мы следили друг за другом и не давали спуску, когда кто-то вдруг начинал пренебрегать личной гигиеной»[522].

Семья Ассаэль: Мишель, Лили и Иветт (крайняя справа) с Фаней Фенелон (между сестрами), Нью-Йорк

По иронии судьбы Фаня Фенелон, проигравшая Альме и в музыкальности, и в лидерских качествах, помогла увековечить ее память. После скандала вокруг мемуаров Фенелон канадский журналист и музыкальный критик Ричард Ньюман начал работу над биографией Розе. С ним согласились побеседовать многие из оставшихся в живых оркестранток. И еврейки, и нееврейки сходились во мнении, что должны высказаться, рассказать о непоколебимой решимости Альмы спасти их всех, но также, чтобы прояснить, как много они помогали друг другу в Освенциме, опровергнув рассказ Фани о раздорах и склоках. Решив, что версия Фани не должна остаться главным свидетельством этого ужасного периода их жизни, женщины, решившие поделиться воспоминаниями, впрочем, не стали полностью отрицать, что наряду с сестринской поддержкой, в основном внутри небольших групп, в оркестре было место и мелким ссорам, и взаимному недоверию.

Бельгийская мандолинистка Фанни Корнблюм, в замужестве Биркенвальд, в 1996 году, когда ей было семьдесят, написала:

У меня остались прекрасные воспоминания о невероятном взаимопонимании между нами. Особенно о маленьких, но смелых жестах, которые давали нам мужество держаться; о надежде, которую мы дарили друг другу, когда надеяться было уже не на что; о хлебе, который мы делили. Мы оставались людьми, а для тех, кто жил в лагере, сохранить человеческое достоинство – большое достижение. Я горжусь тем, что была частью оркестра. Мне кажется, мы все отвечали друг за друга[523].

Слова Фанни, написанные специально, чтобы опровергнуть заявления о разладе в оркестре, возможно, преувеличивают масштабы взаимопомощи. Не все оркестрантки всегда были готовы делиться хлебом или заботиться друг о друге в более широком смысле. Но когда Фанни вспоминала, как оказалась в Освенциме с семьей, как мать уговорила ее пойти на прослушивание, хотя она едва ли была талантливым музыкантом, именно маленькие, но смелые жесты – долька картофеля здесь, утешающее объятие там – составляли разницу между жизнью и смертью. Мать Фанни Фрида, а также