Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

об оркестре, а скрипку спрятала в дальний угол шкафа – она больше не играла. Всё детство Жан-Жак чувствовал, что живет с «полуотсутствующей матерью, на три четверти разрушенной пережитым»[538]. Фельштейн говорил о ней с Элен, но та «ясно дала понять, как ей тяжело вспоминать прошлое»[539]. Он был расстроен, узнав, что другие коллеги по оркестру – Хильде, Регина, Сильвия и Иветт – не помнят Эльзу[540].

В своей книге Фельштейн обращается к умершей матери: «В лагере ты ела за одним столом с Карлой, Сильвией и Рут – „бандой германофилок“, была их связующим звеном с группой француженок и бельгиек! <…> Ничего удивительного, что [Хильде] о тебе забыла. Помимо второй скрипки, ты сглаживала углы и смягчала конфликты. Ты была не из тех, кого помнят благодаря энергичности и умению „взять на голос“, как Виолетту, или благодаря таланту инструменталистки, как Большую Элен. Ты всегда отличалась исключительной сдержанностью и стремлением сохранять в бараке и оркестре хрупкое равновесие».

Анита говорила, что часто выживание в лагере было вопросом удачи. Но у Эльзы была своя причина выжить в Освенциме: четырнадцатилетняя Дора не играла в оркестре, но Эльза, как могла, пыталась ее защитить[541].

Эльзе было всего двадцать, когда в 1943 году она попала в Освенцим. Их с Дорой вместе арестовали в Брюсселе. Девушки знали друг друга, жили в одном доме, и Дора была влюблена в одного из братьев Эльзы. Пока бельгийские охранники сторожили их перед депортацией, Дора хотела сбежать, но Эльза была слишком напугана. Восстанавливая историю матери по рассказам ее подруг, Фельштейн пришел к выводу, что забота о Доре стала ключом к выживанию Эльзы. С момента их прибытия в лагерь Миллер чувствовала «ответственность за девочку. Дора без конца плачет, она боится всего и всех, не отходит от Эльзы, у которой не так уж много сил, но приходится утешать младшую подругу, притворяясь спокойной и уверенной в счастливом будущем. Эльза попробует сражаться, чтобы выжить»[542].

В 2021 году в Имперском военном музее в Лондоне открылись новые галереи Холокоста. Пронзительные черно-белые изображения воссоздают довоенную жизнь евреев в Европе. В одной из стеклянных витрин висит яркий красный джемпер. Это красный, весь заштопанный джемпер Аниты Ласкер – он спасал ее в Освенциме, Бельзене и переехал с ней в Лондон. «Организовать» его на складах «Канады» стоило «много хлеба» – основной валюты Освенцима. Джемпер был так дорог Аните, что она носила его не снимая, возможно, как символ надежды на лучшее будущее или просто чтобы согреться. У Аниты нет ответа, как она – несмотря на джемпер – выжила, особенно учитывая, как много она (и подавляющее большинство оркестранток) курила. Сигареты или окурки на краткий миг дарили удовольствие, но не более. Хотя Анита и признает, что для кого-то музыка стала ключом к выживанию, никаких гарантий она не давала. Музыка лишь отсрочила смерть Джулии Струмзы и Шарлотты Кронер. Анита настаивает, что рецепта выживания, помимо удачи, не существует. Каждый делал всё, что мог, до тех пор, пока мог.

Узнав, что кто-то побывал в Освенциме, люди задавали один и тот же вопрос: «Как вы выжили?» Шимон Лакс, дирижер мужского оркестра, вспоминал, как одна женщина в разговоре с ним чуть ли не с возмущением заметила: «Столько людей погибло, а вы выжили. Как вам это удалось?» «Я покраснел, ощутил себя виноватым и пробурчал, хоть и не без некоторого кривляния: „Мне очень жаль… Я не специально“»[543].

Многим уцелевшим было сложно вернуться в Освенцим. Элен вспоминала, как всегда внутренне противилась возвращению, но в 1995 году, на пятидесятую годовщину освобождения, согласилась поехать по просьбе бельгийских военных: «Я не смогла найти наш блок. Многое исчезло, блок был разрушен. Было очень тяжело возвращаться. Передо мной было большое пустое пространство, не такое, как раньше, но полное страданий и воспоминаний»[544].

Когда французский режиссер Мишель Даэрон решил снять фильм о том, как музыка спасла узниц концлагеря, он собрал всех уцелевших участниц оркестра, включая Элен, Аниту, Виолетту, Марго, Эву, Флору, Регину, Сильвию и Хильде, и побеседовал с ними у них дома. Такой деликатный подход помог музыкантшам открыто рассказать о своем опыте, причем некоторые из них впервые делились воспоминаниями на камеру. Даэрон также отвез Хелену и Зосю в Освенцим, чтобы воскресить пережитое в их памяти. Название фильма – «Bach in Auschwitz» – отсылает к «Чаконе», которую Элен играла на прослушивании. Флора не без колебаний согласилась принять участие в съемках, позже признавшись: «Я даю интервью для телевидения только ради памяти Альмы… Мне приходится обо всём этом думать, а потом я не сплю. Спустя сорок восемь часов я всё еще плачу». Она рассказала, как один телевизионный режиссер предложил восьми оставшимся в живых оркестранткам сыграть вместе для задуманного им фильма, предложив крупный гонорар. Она резко отказалась: «Вы с ума сошли, нам приходилось играть, чтобы выжить!»[545]

Тридцать первого января 2018 года Анита, которая при освобождении из Бельзена пообещала, что ноги ее больше не будет в Германии, и ужасалась, что ее называют немецкой еврейкой, наконец согласилась выступить в немецком парламенте[546]. Вместе с сестрой Ренатой – обе к тому времени овдовели – она посетила специальную церемонию в Бундестаге, чтобы почтить память жертв национал-социализма. После вступительного слова председателя Бундестага доктора Вольфганга Шойбле Анита произнесла речь[547].

Она обратилась к собравшимся по-немецки – спустя долгие годы это больше не причиняло ей страданий – и рассказала о жизни в Бреслау до войны, о зарождении антисемитизма, о том, что привело к аресту и тюремному заключению перед отправкой в Освенцим.

«Оркестр располагался в двенадцатом блоке, – говорила она, – недалеко от места, где заканчивалась дорога в лагерь, всего в нескольких метрах от крематория I. Из барака открывался вид на перрон. Мы могли наблюдать всё: прибытие поездов, отборы, колонны людей, идущих к газовым камерам. Людей, которым было суждено вскоре превратиться в дым».

Даже если вас не отправляли в газовую камеру сразу, в Освенциме никто долго не выдерживал, самое большее, на что вы могли рассчитывать, – около трех месяцев. Но если по какой-то причине вы были им нужны, у вас был крошечный шанс. У меня был такой шанс – я была «нужна».

Мы играли у ворот марши для заключенных, работавших на близлежащих заводах – IG Farben, Buna, Krupp и так далее, – и давали воскресные концерты для сотрудников лагеря и всех, кто хотел нас