Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

в то же время «злилась на Хильде, пристроившую ее в оркестр». Только серьезно заболев, Регина смогла объясниться с Хильде. Она не переставала чувствовать себя чужой в ансамбле, но в конце концов избавилась от угрызений совести, осознав, что оркестр спас ей жизнь. По словам Фельштейна: «Она заявляет, что ничего не помнит и ни о чем не хочет вспоминать, что была „вечной дневальной“ и ее рассказ в любом случае не представлял бы для меня никакого интереса. Регина боится, что подруги ее забыли». Безусловно, ее история интересна именно потому, что она «наблюдала жизнь барака и оркестра, почти нормальную человеческую деятельность в контексте общего безумия»[554]. Музыка спасла Регину в самом широком смысле, независимо от того, играла она на инструменте или нет.

Больше всего – даже на фоне творившихся в лагерях зверств – многие мужчины-заключенные в Биркенау боялись попасть в зондеркоманду. Этот специальный отряд выполнял ужасную работу – выносил и сжигал трупы отравленных газом. Затем их самих убивали, поскольку они слишком много знали. У женского оркестра была с зондеркомандой особая связь – брат Рахелы Дов Зельманович работал в ней, пока не погиб во время восстания в октябре 1944 года.

Впрочем, в каждом рабочем отряде были свои ужасы. Кристина Живульская, польско-еврейская писательница, сменившая имя, чтобы скрыть еврейское происхождение, вспоминала: «Мы боялись, но всегда приходили к одному и тому же выводу: „В конце концов они от нас избавятся, и нет разницы, в каком мы отряде“»[555]. Живульская попала в Освенцим в 1943 году. Ей удалось выжить, выдав себя за политическую заключенную-нееврейку: она получила работу в «Канаде», которая, наряду с кухней, прачечной, канцелярией и больницей, считалась одним из лучших отрядов в лагере. Работавшие там заключенные были защищены от тяжелого физического труда под открытым небом и, в отличие от музыкантов, могли нелегально получать дополнительные пайки, одежду и другие ценности. Они спали в бараках поменьше, им разрешалось носить гражданскую одежду и отращивать волосы, они были освобождены от перекличек и отборов. Однако, несмотря на все привилегии, даже работники «Канады» не были застрахованы от болезней, а поскольку склады располагались неподалеку от крематориев, могли наблюдать ежедневные массовые убийства, слышать крики несчастных и чувствовать зловоние.

Возможно, важнейшей привилегией, которую обеспечивало членство в оркестре, была надежда – надежда на то, что, пока они нужны нацистам, пока тем нравятся их концерты, они будут жить. Анита признавалась: «Всё, на что мы могли надеяться, – дожить до завтра». Эта хрупкая надежда помогает объяснить, как оркестрантки справлялись с упреками в привилегированности, которую они никогда не отрицали. Они разделяли тот же страх, что и другие заключенные, и практически тот же голод. Они без сомнений много работали, но, что очень важно, не под открытым небом. У них были кровати, одеяла и доступ к туалету по ночам.

Именно эти маленькие, повседневные привилегии поддерживали еще одну надежду, которую, впрочем, не все разделяли: «Когда-нибудь всё это закончится, когда-нибудь это останется позади, что бы ни случилось». Даже надеясь на хороший исход и новую жизнь, Рахела никогда не была уверена, что ей удастся избежать смерти в лагере. Это был бы конец страданиям, но не тот, какого она хотела[556]. Впрочем, у обычных заключенных, которых отправляли на работы по сносу зданий или заставляли таскать камни, не было никаких реальных оснований надеяться на жизнь после войны.

Ольга Лендьель, румынская еврейка, пережившая Освенцим и работавшая в лазарете, считала, что «величайшим преступлением нацистов, возможно, было не уничтожение людей в газовых камерах, а часто успешная попытка изуродовать узников по своему образу и подобию, превратить их в плохих людей»[557].

Примо Леви также считал создание «серой зоны», где некоторым заключенным приходилось совершать выбор в пользу выживания и работать на нацистскую систему, получая привилегии, самым порочным из всех действий нацистов.

«Разношерстный класс узников-начальников и есть лагерный костяк. Это серая зона с размытыми контурами, разделяющая и одновременно объединяющая два мира – хозяев и рабов. Она обладает необыкновенно сложной внутренней структурой, тайну которой тщательно оберегает, из-за чего нам трудно о ней судить», – писал Леви.

При этом он отмечал, что «поспешное осуждение всех подряд уместно не во всех случаях. Основная вина, бесспорно, лежит на системе».

Говоря о капо, он заключает, что это были…

…такие же бедолаги, как и непривилегированные: отработав наряду со всеми полный рабочий день, они ради дополнительного пол-литра супа готовы были браться за любую третьестепенную работу – невинную, когда нужную, а когда и бесполезную, высосанную из пальца. Среди них редко встречались жестокие, но менталитет у всех был схожий, типично корпоративный, и все они готовы были до последнего бороться за свое «рабочее место», если кто-нибудь, снизу или сверху, вздумает на него покуситься. Их привилегии, стоившие им в конечном счете огромных дополнительных усилий, были ничтожны и не освобождали ни от подчинения лагерной дисциплине, ни от тягот и страданий. Шансов выжить у них, в сущности, было не больше, чем у всех остальных узников[558].

Я считаю, что любое упоминание о скудных привилегиях, доступных в таком месте, как Освенцим, всегда должно сопровождаться выводом, который делает Леви: «Шансов выжить у них, в сущности, было не больше, чем у остальных узников». И не всем, даже тем, кто попадал в так называемые привилегированные отряды, удавалось найти в себе волю к жизни и дать отпор омерзительной системе.

Я постоянно задавалась вопросом, что именно придавало уцелевшим сил и желания жить дальше; за что они могли ухватиться? Чем больше я размышляла о варварстве системы концентрационных лагерей, тем больше восхищалась тем, какое жизнелюбие проявляли все, кто уцелел в этих лагерях. Даже признавая, что привилегии давали им чуть больше шансов уцелеть в Биркенау, нельзя не отметить невероятную волю к жизни, проявленную оркестрантками. Виолетта Зильберштейн честно признавалась, что ею двигало желание отомстить человеку, по чьему доносу депортировали ее и ее родителей, погибших в лагере[559]. Иветт Ассаэль рассказывала, что в лагере всегда молилась: «„Пожалуйста, Боже, не дай мне умереть здесь“, – повторяла я, и это меня поддерживало. Я успокаивалась. Я молилась и знала, что всё будет хорошо»[560]. Марго Анценбахерова, чешская музыкант и поэтесса, убеждала себя: «Я должна выжить, чтобы иметь возможность свидетельствовать»[561].

Помимо мечты снова увидеть родителей, Элен Верник поддерживала, что примечательно, красота музыки. Утратив веру в Бога, она с головой ушла в репетиции. Иногда это ей помогало: «Наступал момент, когда мы забывали, где находимся…