Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба

сих пор случаются дни, когда всё возвращается. Когда я иду в ресторан, я никогда не сажусь лицом к стене. Когда я переезжаю, выбираю дом с видом. Когда возвращаюсь домой на машине, паркуюсь у входной двери. Я не решаюсь идти ночью по темной парковке. С тех пор как в Биркенау за мной погнался пьяный эсэсовец с пистолетом, мне страшно. Бывают дни, когда я не думаю об этом. Я не страдаю от синдрома концлагеря, но и не до конца свободна. Сорок лет я пыталась подавить эти чувства. Я никогда ничего не рассказывала внукам. Если они жаловались, что голодны, я отвечала: «То, что вы испытываете, – это не голод, вы слегка проголодались. Голод – это два куска хлеба в неделю…» Где-то внутри меня, хочу я того или нет, лагерь продолжается[571].

* * *

В начале апреля 2023 года Анита звонит мне со срочной просьбой. Хильде не отвечает на звонки, не могу ли я проверить ее новый номер? Каждый год уцелевшие оркестрантки отмечали 15 апреля вместе – иногда собирались с тортом, иногда просто созванивались. Они решили, что 15 апреля – их новый день рождения. В 2023 году в живых остались только Анита и Хильде, но Хильде уже не может добраться до телефона самостоятельно и ждет, пока сиделка подаст ей трубку. Это небыстро. Аните, которая теперь знает, что Хильде жива, необходимо 15 апреля услышать ее голос и разделить радость. В конце концов женщинам удается созвониться и в этот день, и несколькими месяцами позже, когда Хильде празднует столетний юбилей. В кибуце по этому поводу устраивают праздник.

Хильде Грюнбаум-Цимхе отмечает столетие в Израиле

Мне очень повезло не только ознакомиться со свидетельствами выживших по записям интервью и книгам, но и встретиться с Анитой и Хильде лично и услышать их истории из первых уст. К свидетельствам выживших не нужно относиться как к священным текстам. Однако как можем мы, те, кто там не был, объяснять, комментировать или осуждать, когда даже представить повседневную реальность нацистских лагерей трудно.

Доктор Юрген Маттеус, директор Центра передовых исследований при Мемориальном музее Холокоста США, в книге 2010 года «Approaching an Auschwitz Survivor» задается вопросом: так ли важно зафиксировать рассказ Циппи Шпитцер, в котором она в мельчайших подробностях описывает административную систему лагеря – цветные полоски, треугольники и номера для прибывших? Нужны ли ее свидетельства, когда мы можем прочесть размышления – тоже прошедших лагеря – Примо Леви и Жана Амери, задающихся сложными экзистенциальными вопросами? Для историка ответ очевиден: нужны. Такие детали необходимы.

«Мы никогда не сможем узнать достаточно о том, что произошло в Освенциме; каждый голос помогает понять это чуть лучше, особенно голоса тех, кто говорит, основываясь на огромном личном опыте и глубоких практических знаниях»[572].

Как писал в 1979 году один из уцелевших Эли Визель, возглавлявший Президентскую комиссию США по Холокосту:

Не поминать мертвых сейчас – значит стать соучастниками их убийц.

Мы должны помнить не только ради погибших – уже слишком поздно.

Мы должны помнить не только ради выживших – даже для них может быть уже слишком поздно.

Наша память – акт благородства, призванный спасти мужчин и женщин если не от самого зла, то от равнодушия ко злу[573].

* * *

В фильме «Bach in Auschwitz» есть эпизод, когда две польские скрипачки Хелена (Дунич-Нивинская) и Зося (Зофья Циковяк) обходят лагерь. Обе опираются на палки, одна наполовину ослепла. Они пытаются восстановить планировку двенадцатого блока – теперь заросшего травой квадрата с кирпичами по краям. В 1999 году, более чем полвека спустя, они всё еще помнят, кто где спал, но не сходятся в том, входила ли Альма в репетиционную справа или так делала Зофия Чайковская, староста блока. При этом на вопрос, как их ранила необходимость играть во время выгрузки депортированных, они отвечают с нескрываемой болью, но таким же единодушием.

Поезд прибывал вон там, напротив нашего барака.

Нам было видно, как они выстраивались к крематорию.

А потом никого не оставалось. Ни души. Только из труб вырывалось пламя.

Всё это время мы должны были играть. Мы обманывали этих людей.

Мы помогали немцам их обманывать.

Эта сцена потрясает: и Хелена, и Зося говорят, что воспоминание никогда их не покинет. «Я никогда не забуду, какие у немцев были лица. Это выражение преследует меня… <…> безразличие, с которым они относились к своему страшному делу»[574].

Именно эта сцена возникает в моей голове, когда я бываю в Освенциме.

Аушвиц-Биркенау сегодня

Ежегодно лагерь посещают почти два миллиона туристов и школьников из множества стран. Под их ногами – по сути массовое захоронение с железной дорогой в центре. Работая над другими книгами, я посетила несколько других концлагерей и тюрем, прочла много книг и посмотрела много фильмов об Освенциме. Но Аушвиц-Биркенау ни на что не похож. Трудно сказать, чего ожидают туристы от однодневной экскурсии, но вряд ли они представляют оркестры, которые играли музыку посреди этого ада. Да и не должны. Представить, что происходило там в 1940–1945 годах, практически невозможно. В каком-то смысле это правильно: попытка представить, понять, облечь в слова таит в себе опасность нормализации того, что должно оставаться возмутительным, не поддающимся объяснению. Но и забывать об этом нельзя.

Я не буду писать, что, бродя по заросшим травой развалинам блока № 12 в Биркенау под порывами ледяного ноябрьского ветра, я вижу призраков, но я думаю о том, могу ли их услышать. Деревянный барак, в котором жили оркестрантки, находился всего в нескольких метрах от печально известного перрона лагерной железной дороги. Щелчок пальцев – «ты – налево, ты – направо» – определял, кому жить, а кому умирать. Отсюда людей вели прямо к крематориям. По меньшей мере сорок женщин спали, репетировали и переписывали в блоке № 12 ноты, чтобы пестрый ансамбль непрофессиональных оркестранток мог в течение долгих месяцев изо дня в день играть музыку.

Всё, что осталось от музыкального блока № 12: груда кирпичей в центре когда-то была печью

До сегодняшнего дня сохранились остатки небольшой кирпичной печи – Альма настояла, что она необходима для надлежащего хранения инструментов. Инициатива, как и многое в этой истории, оказалась палкой о двух концах: печь стала не только источником комфорта,